April 29th, 2019

ЗАНИМАТЕЛЬНОЕ ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ: СЮЖЕТЫ

ИВАН КРАМСКОЙ. ХРИСТОС В ПУСТЫНЕ

Часть 2.

          Крамской начал основной этап работы над «Христом в пустыне» в ноябре 1871 года, о чем он сообщал в письме к художнику Федору Васильеву. Летом того же года Крамской побывал в Крыму, причем целью его было попытаться понять и пережить что, испытывает человек, который находится в одиночестве на пустынных горных возвышенностях. Поэтому Крамской посетил Бахчисарай и Чуфут-Кале. Вероятно именно там художник написал единственный известный эскиз картины «Христос в пустыне».
          Работа шла достаточно сложно, поскольку Крамской постоянно сомневался в собственных силах, о чем свидетельствуют его собственные слова: «Чудное дело, а страшно за такой сюжет приниматься; не знаю, что будет…».
          Он делал карандашные наброски, затем написал голову Христа. Летом 1872 года в компании двух друзей-художников Ивана Шишкина и Константина Савицкого Крамской уехал работать под Лугу, в усадьбу Марии Снарской, которая находилась на берегу Ильжинского озера в девяти верстах от станции Серебрянка. Как позднее рассказывал Савицкий: «…страдая в то время удушьем, <я>… часто не мог спать по ночам, иногда до рассвета, и бывал невольным свидетелем того, как Крамской, едва забрезжит утро, в одном белье пробирается тихонько в туфлях к своему Христу и, забыв обо всём, работает до самого вечера, просто до упаду иногда». Там он пробыл до конца сентября, после чего вернулся заканчивать «Христа» в Петербург.
          10 сентября 1872 года Крамской сообщил Федору Васильеву, что закончил «Христа в пустыне»: «…Да, дорогой мой, кончил или почти кончил „Христа“. И потащат его на всенародный суд, и все слюнявые мартышки будут тыкать пальцем в него и критику свою разводить… Вот уже пять лет неотступно он стоял передо мною; я должен был написать его, чтобы отделаться».
           Итак, что же получилось у Крамского:
          Главный  и единственный герой полотна – Иисус (и никакого дьявола!). Он представлен сидящим на камне на возвышенности в серой каменистой пустыне. Основной колорит картины составляют холодные серо-серебристые и лиловые тона в нижней части и более теплые розовато-золотистые в верхней. «вибрирующей, мерцающей формы в лучах розовеющего неба». Несмотря на то, что отдельные элементы пейзажа представляются довольно натуралистичными, но в целом художник создаёт иррациональное впечатление пустыни как некоего «леденящего пространства, где нет и не может быть никакой жизни». Линия горизонта проходит довольно низко, разделяя картину примерно пополам. Внизу находится каменистая пустыня, обозначающая среду, враждебную главному герою, а вверху – предрассветное небо, символ света, надежды, новой жизни и будущего преображения, это – солнце христианства, поднимающееся над миром.
    Фигура Христа, занимающего центр полотна, безусловно господствует над окружающим пространством, пребывая при этом в очевидной гармонии с окружающим суровым ландшафтом, и сам кажется его органичной частью. Одежда Христа, красный хитон и тёмно-синий плащ-гиматий, написана «полускрыто», без деталей, что позволяет художнику максимально выделить лицо главного героя.
    Многие критики отмечали, что лицо Иисуса – это типичное лицо разночинца. Крамской постарался запечатлеть драматическую ситуацию нравственного выбора, неизбежную в жизни каждого человека, и именно поэтому Христос у него более человек, нежели божество, что вполне соответствовало духовным исканиям интеллигенции того времени. Лицо Иисуса выражает одновременно горестную задумчивость, усталость, и «готовность сделать первый шаг на каменистом пути, ведущем к Голгофе». Сам Крамской так писал о своем вИдении замысла картины (впрочем, не очень внятно):
    «Я вижу ясно, что есть один момент в жизни каждого человека, когда на него находит раздумье – пойти ли направо или налево, взять ли за Господа Бога рубль или не уступить ни шагу злу. Я написал «быть или не быть». Это не Христос, то есть я не знаю, кто это. Это есть выражение моих личных мыслей. <…> Я хотел нарисовать глубоко думающего человека, но не о потере состояния или какой-нибудь жизненной неудаче, а… не могу определить, но вы понимаете, что я хочу сказать».
    В самом центре картины находятся сцепленные руки Христа. Вместе с лицом героя они составляют смысловой и эмоциональный центр композиции, который фиксирует внимание зрителя. Руки Иисуса «в судорожно-волевом напряжении словно пытаются связать, подобно замковому камню, весь мир – небо и землю – воедино». Переплетение пальцев рук обозначает неуверенность, то есть решение героем еще не принято, тем более, что кисти опущены вниз. Однако большие пальцы Иисуса не спрятаны внутрь, а находятся сверху переплетения, что свидетельствует о том, что он уже на пути к принятию решения. Крамской пытался показать сам процесс мышления Христа и силу его духа, которая будет сохранена во всех испытаниях и страданиях, которые ему придется пережить. Именно поэтому композиция получилась такой статичной внешне, динамика по замыслу художника заключается во внутреннем движении мысли и духовных устремлениях героя.
    Христос у Крамского получился вполне земным человеком, хотя и с высокими морально-нравственными принципами, и это с точки зрения христианства могло восприниматься как святотатство. Вероятно, именно поэтому картина и вызвала столь неоднозначную реакцию зрителей и  критиков. Сам Крамской так вспоминал об этом: «Картина моя расколола зрителей на огромное число разноречивых мнений. По правде сказать, нет трёх человек, согласных между собой. Но никто не говорит ничего важного. А ведь „Христос в пустыне“ — это моя первая вещь, над которой я работал серьёзно, писал слезами и кровью… она глубоко выстрадана мною… она — итог многолетних исканий…»
«Христос в пустыне» впервые был показан на 2-й выставке Товарищества передвижных художественных выставок в конце декабря 1872 года в Петербурге. Картину довольно эффектно разместили в глубине последнего зала, и на зрителей, которые под конец добирались до нее, она производила действительно сильное впечатление.
    Вот, например, впечатления Константина Кавелина, историка и литератора: «Перед этим лицом, измученным глубокой и скорбной думой, перед этими руками, сжатыми великим страданием, я остановился и долго стоял в немом благоговении; я точно ощущал многие бессонные ночи, проведенные Спасителем во внутренней борьбе…» И тут же Кавелин слышал и абсолютно противоположное мнение: «Что это за Спаситель! Это какой-то нигилист! Непонятно, как такую картину позволили выставить! Это кощунство, насмешка над святыней!» По словам Кавелина, негативный отклик заставил его задуматься о том, как одно и то же произведение может одному зрителю подарить «минуту невыразимого восторга и счастья», а в другом возбудить негодование.
    Фанатами «Христа в пустыне» стали:
- Владимир Стасов («…превосходая картина, полная сердечности и некоторого элегического настроения…»);
- Иван Гончаров («…художник глубоко уводит вас в свою творческую бездну, где вы постепенно разгадываете, что он сам думал, когда писал это лицо…»);
- Всеволод Гаршин («…черты лица Христа сразу поразили, как выражение громадной нравственной силы…»);
- Лев Толстой («…это лучший Христос, которого я знаю»);
- Павел Третьяков («Более всех для меня понятен „Христос в пустыне“ Крамского. Я считаю эту картину крупным произведением и очень радуюсь, что это сделал русский художник...»).
    Не удивительно, что сразу после того, как Крамской закончил своего Христа к нему выстроилась целая очередь из желающих купить картину, среди которых были и Кузьма Солдатенков, и даже Академия художеств. Но первым, кому Крамской назвал свою цену – 6000 рублей – был Павел Третьяков. Он заплатил не задумываясь. Третьяков сразу влюбился в «Христа», которого сам художник иногда называл «Спасителем»: «…„Спаситель“ Крамского мне очень нравился и теперь также нравится, почему я и спешил приобрести его, но многим он не очень-то нравится, а некоторым и вовсе. <…> По-моему, это самая лучшая картина в нашей школе за последнее время – может быть, ошибаюсь».
Забавно, что размышления о собственном произведении, в которых сам художник подчас путался, вызывали у его друзей недоумение и даже усмешки. Тот же Третьяков так писал об этом Стасову: «…Задаваясь изобразить именно Христа, как он его понимал, – сам потом не признал его за Христа…»
Еще одним недостатком полотна критики называли чрезмерную законченность картины, которую считали излишней, хотя и характерной чертой техники Крамского.
    В числе критиков «Христа в пустыне» оказался, например, писатель Пётр Гнедич: «…в общем картина холодна и мало согрета внутренним чувством…, <рассудочность Крамского> помешала ему непосредственно и искренно отнестись к сюжету…»
    Но наиболее радикально о «Христе в пустыне» в частности и о творчестве Крамского в целом высказался Александр Бенуа в своей «Истории русского искусства»:
«”Проповедническая” деятельность Крамского помешала ему самому быть художником… Долгое время находясь под впечатлением картины Иванова Крамской рвался пойти той же дорогой. Он понимал отлично, что существуют и другие высшие задачи, нежели общественное служение, и прекрасно чувствовал, что в искусстве эти задачи могут быть лучше всего разрешены. К сожалению, он – одинокий – не знал как и за что ему взяться. Потому-то он и метался всю свою жизнь, переходя от «Христа в пустыне» к «Русалкам», от «Руслана» к «Радуйся Царю Иудейску», от «Иродиады» к «Неутешному горю», от «Осмотра старого дома» к «Лунной ночи», каждый раз истощаясь в усилиях найти выражение своему не вполне найденному внутреннему идеалу… Он был слишком одинок в своих душевных взглядах, а в жизни его окружали люди, стоявшие гораздо ниже его по умственном развитию. Поэтому-то ему и было так трудно вырваться на волю и высказаться. <…> Сам Крамской в точности не знал, зачем он взялся за эту тему, каково вообще его душевное отношение к Христу…»
    Впрочем, это мнение можно считать частным и чрезмерно радикальным, поскольку «Христос в пустыне» безусловно занял свое прочное место в ряду знаковых произведений русского искусства: «…это не столько картина, сколько созданный в красках философский трактат, толкованию которого посвящено больше страниц, чем характеристике любого другого произведения новой русской живописи…»

ИСТОРИЧЕСКИЕ АНЕКДОТЫ О ВЕЛИКИХ

Однажды, на выставке передвижников Иван Крамской услышал такое мнение о своей картине «Христос в пустыне»:

- Это не Христос! Почему вы знаете, что он был такой?

- Так ведь и настоящего, живого Христа тоже не узнали! - дерзко ответил художник своим критикам.

НА ЗЛОБУ ДНЯ

ВОСКРЕСЕНИЕ ХРИСТОВО

         Это может показаться странным, но Пасха – главный праздник христианства, нашел только косвенное отражение в русской иконописи. Иконой, посвященной этому празднику считается «Сошествие во ад». Эта икона  обязательно находится в праздничном чине иконостаса, этот же сюжет могут поместить и в центр оклада напрестольного Евангелия, по четырем углам которого помещают изображения Четырех Евангелистов. Впрочем, центральную часть евангельского оклада чаще всего занимает сцена Распятия или Спас на престоле.
           На иконе изображается сцена, когда на второй день после Распятия Иисус Христос спускается в преисподнюю, чтобы вывести оттуда ветхозаветных праведников. На иконе он выводит из ада Адама и простирает руку к Еве. Под ногами Иисуса сломанные врата ада, их доски сложены крест накрест, подобно Андреевскому кресту. Над головой Христа изображается Голгофский крест – символ искупительной жертвы, и ангелы, возвещающие начало нового времени. Иногда на иконе присутствуют библейские цари Давид и Соломон, а также Иоанн Предтеча и Авель. Христа может сопровождать Благоразумный разбойник. Ад на иконе изображается как черный провал земли, из которого вырываются языки адского пламени.
           В западноевропейской живописи, существует изрядное количество работ, которые непосредственно изображают сцену Воскресения. Можно назвать и изысканное, полное символов полотно Рафаэля, и более масштабную и помпезную работу Тициана. Весьма впечатляет также и триптих Рубенса из кафедрального собора в Антверпене.