August 13th, 2019

ЗАНИМАТЕЛЬНОЕ ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ: ЛИЧНОСТИ

БЕЗУМИЕ ВАСИЛИЯ ВЕРЕЩАГИНА

Часть 7. Лондон – Санкт-Петербург

Едва завершив свою грандиозную «Туркестанскую серию», Василий Верещагин поспешил (что вполне логично) представить ее публике. И любопытно, что впервые он выставил ее не в России, а в Англии.

Впрочем, сначала еще в 1872 году Верещагин показал на Лондонской всемирной выставке три полотна, написанные в конце 1860-х годов – «Опиумоеды», «После удачи» и «После неудачи». Через год в Хрустальном дворце Лондона состоялась уже выставка самой «Туркестанской серии», на которой художник представил 13 законченных полотен, 81 этюд и 133 карандашных рисунка. Предваряя интерес потенциальных европейских покупателей, коллекционеров и арт-дилеров, Верещагин уже в каталоге выставки приказал четко указать: «Эти картины не продаются».

Как правило этот факт преподносится как свидетельство его патриотизма и желания непременно показать всю серию целиком на родине, но скорее всего он предполагал (а возможно и имел предварительную договорённость), что «Туркестанская серия» будет приобретена правительством либо самим императором. Между прочим, в Лондоне выставку приняли восторженно, коллекционеры сокрушались, что ни одну из картин нельзя купить и соблазняли художника всевозможными заманчивыми предложениями, а критики в один голос восхищались мастерством художника, необычной тематикой картин и пророчили Верещагину мировую славу.

В том же году несколько картин из «Туркестанской серии», этюд «Голова ташкентца» и фотографии с других туркестанских этюдов были показаны на Всемирной выставке в Вене. И только после этого, в следующем 1874 году Василий Верещагин привез «Туркестанскую серию» в Россию.

Выставка открылась 7 марта, и художник постарался, чтобы она была доступна самой широкой публике. Каталог продавался всего по пять копеек, а в некоторые дни вход был бесплатным. Мнения о «Туркестанской серии» Василия Верещагина разделились радикально. Вся прогрессивная российская общественность, разумеется, была в восторге, начиная от Владимира Стасова, который видел часть работ еще в Вене, и кончая репортерами газеты «Санкт-Петербургские ведомости». Даже Иван Крамской, который до того времени относился к работам Верещагина довольно скептически, обвиняя (и абсолютно заслуженно) художника в отсутствии «психологической выразительности», сменил гнев на милость и восторженно писал Стасову:

«…Теперь о Верещагине: предваряю, я не могу говорить хладнокровно. По моему мнению это – событие. Это завоевание России, гораздо большее, чем завоевание Кауфмана… Это идея, пронизывающая… всю выставку, это неослабная энергия, этот высокий уровень исполнения… этот, наконец, прием, невероятно новый и художественный в исполнении вторы- и последних планов в картине, заставляет биться сердце гордостью, что Верещагин русский, вполне русский…»

Проблемы пришли, откуда Верещагин их, похоже, не ждал, - со стороны официальных лиц. Генерал Кауфман при посещении выставки заявил, что картины художника «ужасны и граничат с изменой», кроме того Верещагина обвинили в клевете на русскую армию, бесчестье русского оружия, злом вымысле и отсутствии патриотизма.

Но хуже всего было то, что при посещении выставки императором Александром II, тот «очень резко выразил свое неудовольствие», а подойдя к картинам «Забытый», «У крепостной стены. Вошли!» и «Окружили – преследуют», «сделал недовольную гримасу и с выражением крайнего неудовольствия в голосе заметил следовавшему за ним художнику: «В моей армии таких случаев быть не могло и не может…»»

Наследник, великий князь Александр Александрович, позднее отозвался о картинах и их авторе еще более резко: «…Всегдашние его тенденциозности противны национальному самолюбию и можно по ним заключить одно: либо Верещагин скотина, или совершенно помешанный человек…»

Василий, не выдержав этих нападок, совершил экстраординарный поступок (впрочем. вполне понятный для деятеля отечественной культуры): он лично снял с выставки три самые скандальные картины, забракованные императором (те самые «Забытый», «У крепостной стены. Вошли!» и «Окружили – преследуют»), изрезал их в куски и сжег в печи. Стасов вспоминал об этой истории следующее:

«…Я помню, как в то самое утро Верещагин пришел ко мне и рассказал, что он только что сделал. На нем лица не было, он был бледен и трясся. На мой вопрос, зачем он это совершил, он ответил, «что этим он дал плюху тем господам». Выговаривать, жалеть, доказывать – было бы просто уже смешно. Я был поражен. Эти три картины были одни из самых капитальных, самых мною обожаемых».

Впрочем, позднее Стасов утверждал, что от лиц, приближенных к императору узнал, «что Государь и не думал высказывать какого бы то ни было неудовольствия».

Верещагина, совершившего столь решительный поступок, обычно принято называть человеком нервным и легковозбудимым, а сожжение картин считать спонтанной реакцией на несправедливую критику, однако, скорее всего он показательно уничтожил свои полотна, чтобы добиться все-таки покупки всей серии целиком от правительства Российской империи. Но предложения, на которое рассчитывал художник, так и не последовало.

Верещагин начал вести переговоры о покупке всей «Туркестанской серии» с известными российскими коллекционерами братьями Третьяковыми и Д.П.Боткиным. Основным условием, затянувшим торги, было непременное требование художника не делить серию и выставлять ее также всю целиком. В конце концов, «Туркестанскую серию» приобрел Павел Третьяков (что было вполне предсказуемо) за очень неплохую сумму в 92 тысячи рублей. После неудачных попыток устроить картины в качестве дара в Московском училище живописи, ваяния и зодчества, Третьяков достроил несколько залов к своей галерее и выставил серию там.

           После патриотического скандала с «Туркестанской серией» Верещагина, последовала новая порция обвинений, которые выдвинул против художника его старший коллега по цеху Никанор Леонтьевич Тютрюмов, бывший кадровый военный, академик живописи, один из учеников Сергея Зарянко, и довольно посредственный портретист. В сентябре 1874 года Тютрюмов опубликовал в газете «Русский мир» свою статью о Верещагине, где помимо общих обвинений одновременно в корыстолюбии и саморекламе, заключавшейся в том, что на выставку можно было пройти бесплатно, были высказаны и чисто художественные претензии. В частности, Тютрюмов обвинял Верещагина в том, что тот, не обладая высоким уровнем технического мастерства, прибегал к искусственному освещению, чтобы скрыть недостатки своих картин. Но главная бомба статьи Тютрюмова заключалась в утверждении, что Верещагин писал своюсерию «компанейским способом», нанимая художников-подмастерьев, чтобы те доделывали картины по его эскизам.

           Коллеги из числа сторонников и поклонников Верещагина тут же бросились на его защиту. Стасов выступил с ответной статьей в газете «Санкт-Петербургские ведомости», где потребовал от Тютрюмова привести доказательства своих утверждений. Между друзьями и врагами Верещагина даже завязалась острая полемика, которая завершилась железными доказательствами в пользу Василия. Художники Мюнхена подписали коллективное письмо, в котором сообщали, что каждый из десяти подписавшихся представителей Мюнхенского художественного товарища может свидетельствовать, что в мастерской Василия Верещагина в Мюнхене кроме него самого никаких подмастерьев никогда не работало:

           «Г. Верещагин во время своего пребывания здесь был в отношениях лишь с очень немногими художниками, которые теперь все, конечно, известны нижеподписавшемуся комитету. Эти художники заявили, что они никогда не видели у него других художников и что он никогда не пользовался чьей-либо художественной помощью».

           Впрочем, главным доказательством ложности обвинений Тютрюмова был единый художественный стиль, в котором выполнена вся «Туркестанская серия», что было очевидно любому даже неискушенному зрителю, не говоря уже о профессиональных художниках и критиках.

           А сам Василий Верещагин был далек от всех этих словесных баталий, которые разворачивались вокруг его имени. Причем далек в самом прямом смысле, поскольку уже весной 1874 года он отправился в новое путешествие в поисках вдохновения, на сей раз в далекую, загадочную и экзотическую Индию.

           Продолжение следует…

ИСТОРИЧЕСКИЕ АНЕКДОТЫ О ВЕЛИКИХ

Немецкий физик и философ Вильгельм Фридрих Оствальд, рассуждая о гегелевской философии духа, как-то заметил:

- Как будут вести себя англичанин, француз и немец, если им предложат описать свойства верблюда?

Англичанин отправится в Африку, застрелит животное, отдаст набить из него чучело, которое затем выставит в музее. Француз пойдет в Булонский лес и, не обнаружив там верблюда, усомнится в его существовании. Немец же запрется в кабинете и будет конструировать свойства верблюда из глубины своего духа.