September 19th, 2019

ЗАНИМАТЕЛЬНОЕ ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ: ЛИЧНОСТИ

БЕЗУМИЕ ВАСИЛИЯ ВЕРЕЩАГИНА

Часть 26. Русско-японская война. Финал

        «С тяжелым сердцем приступаю я к последним строкам этих воспоминаний…» Так начинается рассказ Конан-Дойля «Последнее дело Холмса», и эти слова как нельзя лучше подходят для начала финальной главы истории жизни Василия Васильевича Верещагина, человека не менее замечательного, чем Шерлок Холмс, но при этом реально жившего на этой земле.
        Верещагин отпраздновал с семьей Рождество и Новый, 1904, год, раздарил детям, родственникам и друзьям подарки и сувениры, привезённые из Японии, много работал в мастерской, завершая начатые во время путешествия картины. Но похоже, что все это время он находился в состоянии тревожного ожидания, поскольку война с Японией казалась ему неизбежной, и неизвестна (а, может, и, наоборот, известна) была только точная дата ее начала.
        Ожидание тянулось чуть больше месяца, когда в ночь с 8 на 9 февраля, вероломно, без объявления войны, японская эскадра напала на русские корабли, стоявшие в Порт-Артуре. Война началась.
        А еще примерно через месяц, 28 февраля 1904 года Василий Васильевич Верещагин отправился на эту, последнюю в своей жизни войну. Почему он, уже весьма немолодой человек в возрасте за шестьдесят, это сделал, с одной стороны вроде бы вполне объяснимо, но с другой стороны по-прежнему кажется не совсем понятным. Так что попробуем разобраться в мотивах его поступков.
        Для начала, в это время у Верещагина опять начались финансовые трудности. Деньги, полученные за серию об Отечественной войне уже закончились, а чтобы поехать в Японию художнику опять пришлось влезть в долги и довольно существенные. Так что Верещагин, как он уже это делал, мог попытаться получить официальное назначение в качестве военного хроникера в русскую армию, ведущую боевые действия. Ему бы не отказали, разумеется, авторитет Василия Васильевича как художника-баталиста несмотря на все оговорки был в то время непререкаем. Это дало бы ему стабильное жалование и некоторые гарантии покупки его будущих картин на соответствующую тему, а также потенциальный выставочный тур по всему миру.
      Но, с другой стороны есть подтвержденные данные, что когда в известном периодическом издании «Новости и биржевая газета» узнали о намерении  Василия Верещагина направиться в Порт-Артур, его редактор, хороший знакомый Верещагина, Осип Нотович от имени газеты предложил художнику стать собственным военным корреспондентом с ежемесячным гонораром в 5000 рублей, что было запредельной суммой для того времени (работая репортером на Нижегородской ярмарке в 1898 году Максим Горький получил за все гонорар в 100 рублей, что позволило ему жениться и снять целый дом в центре Нижнего).
        Так вот, якобы не желая связывать себя обязательствами перед работодателем в лице газеты, Василий Верещагин вежливо отказался от этого крайне заманчивого предложения, обещал иногда присылать Нотовичу материалы с Дальнего Востока, и предпочел отправиться на войну, оставив семью в крайне затрудненном финансовом положении и без особых перспектив на стабильные доходы в будущем.
         Незадолго до начала войны, Верещагин несколько раз писал военному министру А.Н.Куропаткину, высказывая идею, чтобы тот предложил царю свою кандидатуру в качестве главнокомандующего русской армией на Дальнем Востоке во время боевых действий. Причем сам художник предполагал служить при Куропаткине в качестве ординарца, и это было абсолютно серьезно. Между прочим, таких идей у него не возникало даже в молодости.
       Далее, он пишет целых пять (!) писем Николаю II, два после начала войны, но до своего отъезда на дальний Восток и еще три с театра военных действий. В них помимо прямого предложения назначить главнокомандующим армии генерала Куропаткина, высказывалось множество ценных мыслей и предложений по поводу ведения боевых действий в тех краях. Василий Васильевич рекомендовал:
·        Активизировать наступление русских войск  против японских сил на суше;
·        По возможности сохранять коммуникации, особенно мосты на крупных реках;
·        Использовать в качестве альтернативной транспортной магистрали реку Амур, поскольку Транссибирская магистраль перегружена;
·        Усилить вооружение береговых батарей гавани Порт-Артура;
·        В целом сосредоточиться на укреплении русской обороны на Дальнем Востоке.
      Весьма разумные и выполнимые с практической точки зрения советы. Но ведь раньше Верещагин ничего подобного не делал. Он видел проблемы и недостатки военной организации и во время Туркестанской кампании, и в период войны на Балканах, но никогда прежде не пытался давать советы царю или кому бы то ни было, как вести военные действия. Обычно биографы художника объясняют этот поступок Верещагина тем, что именно так он видел свой гражданский долг и пытался предотвратить масштабные военные потери. Возможно, но почему только сейчас?
        Итак, Василий Васильевич бросил все: семью с долгами, неоконченную работу по завершанию "Японской серии", прочие личные и общественные обязательства и фактически на свой страх и риск собрался в очередную военную экспедицию. Перед отъездом он составил духовное завещание, написал письмо своему московскому другу В.А.Киркору с просьбой в случае необходимости оказать помощь Лидии Васильевне, и ненадолго съездил в Петербург, чтобы подготовить к открытию еще одну выставку, которую он организовывал совместно с другими художниками. Жена даже не пыталась его отоваривать, зная, что это бесполезно, однако, судя по всему держалась буквально из последних сил.
        Или же, если принять версию о том что Василий Верещагин все-таки состоял на тайной военной службе в качестве агента, получается, что ему было необходимо ехать на Дальний Восток и отказаться от этой поездки он не мог в принципе. Причем он должен был иметь стопроцентную свободу действий и передвижений, и потому отказался от весьма заманчивого предложения от «Новостей и биржевой газеты», сотрудничество с которой все-таки наложило бы на художника определенные обязательства. Потому и жена не пыталась его отговаривать от поездки, вероятно ей сразу было сказано, что это не зависит даже от самого Верещагина, и тем более от ее просьб и расстроенных нервов.
         Сын художника. Вася, которому тогда было двенадцать лет, очень хорошо запомнил день отъезда отца:
       «…Рано утром 28 февраля отец встал, напился чаю, позавтракал, простился с каждым из служащих в усадьбе, а потом прощался с матерью. Меня и сестер подняли ранее обычного и еще до завтрака, перед восемью часами позвали к отцу в мастерскую. Матери там не было. Она была в таком ужасном душевном состоянии, что уже не владела своими нервами и осталась в своей комнате. Отец встретил нас у дверей, поздоровался и молча прошел с нами к широкому плюшевому креслу, в котором отдыхал во время краткого перерыва в работе. Он сел, а мы, как всегда, прилепились к нему: я и средняя сестра сели по обеим сторонам на мягкие ручки кресла, а младшая – на колени. Отец был, по-видимому, крайне взволнован т только молча прижимал нас к себе и нежно гладил по голове. Его волнение передалось нам. Мы также молчали, крепко прижимаясь к нему. Через минуту молчания он начал говорить тихим голосом… что уезжает надолго, что не знает, когда вернется, и просил, чтобы мы любили и слушались маму, любили друг друга, не ссорились, хорошо учились, были бы честными и всегда говорили только правду. Потом отец крепко обнял и поцеловал каждого из нас, встал, отвел нас в столовую и, сказав, чтобы мы пили свой чай, вышел в переднюю, быстро оделся, и мы слышали, как хлопнула дверь парадного входа…»
        Конечно, эти воспоминания записывались гораздо позднее, когда сын художника уже знал, что его отец не вернется из этой поездки, но все-таки складывается ощущение, что этот отъезд Василия Верещагина был обставлен гораздо более торжественно, нежели чем обычно. Похоже, что все в доме чувствовали, что это не просто обычное прощание перед очередным путешествием хозяина дома. И еще: когда представляешь себе эту сцену, создается впечатление некоей театральности происходящего, как будто Василий Васильевич специально организовал сцену своего прощания с детьми так, чтобы они запомнили ее на всю жизнь во всех деталях. Словно он сам знал заранее, что больше детей не увидит.
        На этом прощание не закончилось. Несколько минут спустя Василий Васильевич вернулся в дом, открыл дверь в столовую и постоял молча на пороге: «…Лицо его выражало волнение, на глазах стояли слезы. Продолжалось это короткое мгновение, после которого Верещагин резко повернулся и вышел. Это были последние секунды, в течение которых дети видели своего отца…»
        Жене Василий Васильевич запретил провожать его на вокзал, поэтому к поезду он прибыл один. Это был спецэшелон, с которым во Владивосток отправлялись дальневосточный наместник Алексеев и двое великих князей, кузены Николая II, Кирилл и Борис Владимировичи. Из Омска Верещагин писал жене:
          «Поезд идет тихо, но без приключений. Везут много солдат и снарядов. Говорят, на месте есть уже 100000 войска, а если дадут передохнуть еще, то будет и 200000. Боюсь, что потом будет перерыв из-за весенней воды и размыва от дождей…»
         Во Владивостоке Верещагина радостно приветствовал его старый знакомый, теперь уже вице-адмирал Степан Макаров, с которым он вместе воевал еще на русско-турецкой войне. Именно Макаров тогда разработал план борьбы с турецкими кораблями с помощью миноносных катеров, на одном из которых Василий был ранен.
        Во время краткого пребывания во Владивостоке Верещагин часто бывал у Макарова, рассказывал о Японии, быте и нравах страны, обсуждал военную стратегию и придворные интриги. На встречах присутствовали и другие художники, также прикомандированные к армии, и ожидавшие отправки в Порт-Артур – Иван Владимиров, который позднее оставил воспоминания о своих встречах с Верещагиным во время русско-японской войны, и Евгений Столица, запечатлевший Василия Васильевича и Степана Осиповича за беседой в адмиральской каюте.
        Верещагин неоднократно выезжал в Порт-Артур, по приглашению Макарова посещал боевые корабли и даже участвовал в боевых операциях. Он делал много набросков моряков, прибрежных пейзажей, кораблей, а однажды даже запечатлел проход японской эскадры на горизонте.
        Верещагину был предоставлен специальный железнодорожный вагон, который мог быть прицеплен к любому поезду. В нем художник жил и работал, в нем же постоянно переезжал из Владивостока  в Порт-Артур, в Мукден, в Лаоян, в расположение русских войск в Южной Манчжурии, в общем, каждый раз он направлялся именно туда, где начинались боевые действия.

Продолжение следует…