Category: армия

Category was added automatically. Read all entries about "армия".

ИСТОРИЧЕСКИЕ АНЕКДОТЫ О ВЕЛИКИХ

       Как-то раз на выставку, где была представлена картина Василия Сурикова «Переход Суворова через Альпы» привели роту солдат. Унтер-офицер, их сопровождавший, подвел их так близко к холсту, что каждый из солдат могли видеть только небольшую часть картины. Один упирался глазами в часть скалы, другому достался сползающий солдат, третьему – копыто лошади Суворова. А унтер объясняет:
         - Смотри, ребята! Помнишь, как их благородие поясняли? Вверху француз живет, пониже итальянец, а посередке швейцар. Тут на нашего генералиссимуса Суворова француз наседал, а он от него отбивался на этом самом месте со всей славой русского оружия за веру, царя и Отечество. Смотри, запоминай, чтоб не проштрафиться, когда опрос будет. Налево кругом!
         И ушли.

ЗАНИМАТЕЛЬНОЕ ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ: ЛИЧНОСТИ

БЕЗУМИЕ ВАСИЛИЯ ВЕРЕЩАГИНА

Часть 26. Русско-японская война. Финал

        «С тяжелым сердцем приступаю я к последним строкам этих воспоминаний…» Так начинается рассказ Конан-Дойля «Последнее дело Холмса», и эти слова как нельзя лучше подходят для начала финальной главы истории жизни Василия Васильевича Верещагина, человека не менее замечательного, чем Шерлок Холмс, но при этом реально жившего на этой земле.
        Верещагин отпраздновал с семьей Рождество и Новый, 1904, год, раздарил детям, родственникам и друзьям подарки и сувениры, привезённые из Японии, много работал в мастерской, завершая начатые во время путешествия картины. Но похоже, что все это время он находился в состоянии тревожного ожидания, поскольку война с Японией казалась ему неизбежной, и неизвестна (а, может, и, наоборот, известна) была только точная дата ее начала.
        Ожидание тянулось чуть больше месяца, когда в ночь с 8 на 9 февраля, вероломно, без объявления войны, японская эскадра напала на русские корабли, стоявшие в Порт-Артуре. Война началась.
        А еще примерно через месяц, 28 февраля 1904 года Василий Васильевич Верещагин отправился на эту, последнюю в своей жизни войну. Почему он, уже весьма немолодой человек в возрасте за шестьдесят, это сделал, с одной стороны вроде бы вполне объяснимо, но с другой стороны по-прежнему кажется не совсем понятным. Так что попробуем разобраться в мотивах его поступков.
        Для начала, в это время у Верещагина опять начались финансовые трудности. Деньги, полученные за серию об Отечественной войне уже закончились, а чтобы поехать в Японию художнику опять пришлось влезть в долги и довольно существенные. Так что Верещагин, как он уже это делал, мог попытаться получить официальное назначение в качестве военного хроникера в русскую армию, ведущую боевые действия. Ему бы не отказали, разумеется, авторитет Василия Васильевича как художника-баталиста несмотря на все оговорки был в то время непререкаем. Это дало бы ему стабильное жалование и некоторые гарантии покупки его будущих картин на соответствующую тему, а также потенциальный выставочный тур по всему миру.
      Но, с другой стороны есть подтвержденные данные, что когда в известном периодическом издании «Новости и биржевая газета» узнали о намерении  Василия Верещагина направиться в Порт-Артур, его редактор, хороший знакомый Верещагина, Осип Нотович от имени газеты предложил художнику стать собственным военным корреспондентом с ежемесячным гонораром в 5000 рублей, что было запредельной суммой для того времени (работая репортером на Нижегородской ярмарке в 1898 году Максим Горький получил за все гонорар в 100 рублей, что позволило ему жениться и снять целый дом в центре Нижнего).
        Так вот, якобы не желая связывать себя обязательствами перед работодателем в лице газеты, Василий Верещагин вежливо отказался от этого крайне заманчивого предложения, обещал иногда присылать Нотовичу материалы с Дальнего Востока, и предпочел отправиться на войну, оставив семью в крайне затрудненном финансовом положении и без особых перспектив на стабильные доходы в будущем.
         Незадолго до начала войны, Верещагин несколько раз писал военному министру А.Н.Куропаткину, высказывая идею, чтобы тот предложил царю свою кандидатуру в качестве главнокомандующего русской армией на Дальнем Востоке во время боевых действий. Причем сам художник предполагал служить при Куропаткине в качестве ординарца, и это было абсолютно серьезно. Между прочим, таких идей у него не возникало даже в молодости.
       Далее, он пишет целых пять (!) писем Николаю II, два после начала войны, но до своего отъезда на дальний Восток и еще три с театра военных действий. В них помимо прямого предложения назначить главнокомандующим армии генерала Куропаткина, высказывалось множество ценных мыслей и предложений по поводу ведения боевых действий в тех краях. Василий Васильевич рекомендовал:
·        Активизировать наступление русских войск  против японских сил на суше;
·        По возможности сохранять коммуникации, особенно мосты на крупных реках;
·        Использовать в качестве альтернативной транспортной магистрали реку Амур, поскольку Транссибирская магистраль перегружена;
·        Усилить вооружение береговых батарей гавани Порт-Артура;
·        В целом сосредоточиться на укреплении русской обороны на Дальнем Востоке.
      Весьма разумные и выполнимые с практической точки зрения советы. Но ведь раньше Верещагин ничего подобного не делал. Он видел проблемы и недостатки военной организации и во время Туркестанской кампании, и в период войны на Балканах, но никогда прежде не пытался давать советы царю или кому бы то ни было, как вести военные действия. Обычно биографы художника объясняют этот поступок Верещагина тем, что именно так он видел свой гражданский долг и пытался предотвратить масштабные военные потери. Возможно, но почему только сейчас?
        Итак, Василий Васильевич бросил все: семью с долгами, неоконченную работу по завершанию "Японской серии", прочие личные и общественные обязательства и фактически на свой страх и риск собрался в очередную военную экспедицию. Перед отъездом он составил духовное завещание, написал письмо своему московскому другу В.А.Киркору с просьбой в случае необходимости оказать помощь Лидии Васильевне, и ненадолго съездил в Петербург, чтобы подготовить к открытию еще одну выставку, которую он организовывал совместно с другими художниками. Жена даже не пыталась его отоваривать, зная, что это бесполезно, однако, судя по всему держалась буквально из последних сил.
        Или же, если принять версию о том что Василий Верещагин все-таки состоял на тайной военной службе в качестве агента, получается, что ему было необходимо ехать на Дальний Восток и отказаться от этой поездки он не мог в принципе. Причем он должен был иметь стопроцентную свободу действий и передвижений, и потому отказался от весьма заманчивого предложения от «Новостей и биржевой газеты», сотрудничество с которой все-таки наложило бы на художника определенные обязательства. Потому и жена не пыталась его отговаривать от поездки, вероятно ей сразу было сказано, что это не зависит даже от самого Верещагина, и тем более от ее просьб и расстроенных нервов.
         Сын художника. Вася, которому тогда было двенадцать лет, очень хорошо запомнил день отъезда отца:
       «…Рано утром 28 февраля отец встал, напился чаю, позавтракал, простился с каждым из служащих в усадьбе, а потом прощался с матерью. Меня и сестер подняли ранее обычного и еще до завтрака, перед восемью часами позвали к отцу в мастерскую. Матери там не было. Она была в таком ужасном душевном состоянии, что уже не владела своими нервами и осталась в своей комнате. Отец встретил нас у дверей, поздоровался и молча прошел с нами к широкому плюшевому креслу, в котором отдыхал во время краткого перерыва в работе. Он сел, а мы, как всегда, прилепились к нему: я и средняя сестра сели по обеим сторонам на мягкие ручки кресла, а младшая – на колени. Отец был, по-видимому, крайне взволнован т только молча прижимал нас к себе и нежно гладил по голове. Его волнение передалось нам. Мы также молчали, крепко прижимаясь к нему. Через минуту молчания он начал говорить тихим голосом… что уезжает надолго, что не знает, когда вернется, и просил, чтобы мы любили и слушались маму, любили друг друга, не ссорились, хорошо учились, были бы честными и всегда говорили только правду. Потом отец крепко обнял и поцеловал каждого из нас, встал, отвел нас в столовую и, сказав, чтобы мы пили свой чай, вышел в переднюю, быстро оделся, и мы слышали, как хлопнула дверь парадного входа…»
        Конечно, эти воспоминания записывались гораздо позднее, когда сын художника уже знал, что его отец не вернется из этой поездки, но все-таки складывается ощущение, что этот отъезд Василия Верещагина был обставлен гораздо более торжественно, нежели чем обычно. Похоже, что все в доме чувствовали, что это не просто обычное прощание перед очередным путешествием хозяина дома. И еще: когда представляешь себе эту сцену, создается впечатление некоей театральности происходящего, как будто Василий Васильевич специально организовал сцену своего прощания с детьми так, чтобы они запомнили ее на всю жизнь во всех деталях. Словно он сам знал заранее, что больше детей не увидит.
        На этом прощание не закончилось. Несколько минут спустя Василий Васильевич вернулся в дом, открыл дверь в столовую и постоял молча на пороге: «…Лицо его выражало волнение, на глазах стояли слезы. Продолжалось это короткое мгновение, после которого Верещагин резко повернулся и вышел. Это были последние секунды, в течение которых дети видели своего отца…»
        Жене Василий Васильевич запретил провожать его на вокзал, поэтому к поезду он прибыл один. Это был спецэшелон, с которым во Владивосток отправлялись дальневосточный наместник Алексеев и двое великих князей, кузены Николая II, Кирилл и Борис Владимировичи. Из Омска Верещагин писал жене:
          «Поезд идет тихо, но без приключений. Везут много солдат и снарядов. Говорят, на месте есть уже 100000 войска, а если дадут передохнуть еще, то будет и 200000. Боюсь, что потом будет перерыв из-за весенней воды и размыва от дождей…»
         Во Владивостоке Верещагина радостно приветствовал его старый знакомый, теперь уже вице-адмирал Степан Макаров, с которым он вместе воевал еще на русско-турецкой войне. Именно Макаров тогда разработал план борьбы с турецкими кораблями с помощью миноносных катеров, на одном из которых Василий был ранен.
        Во время краткого пребывания во Владивостоке Верещагин часто бывал у Макарова, рассказывал о Японии, быте и нравах страны, обсуждал военную стратегию и придворные интриги. На встречах присутствовали и другие художники, также прикомандированные к армии, и ожидавшие отправки в Порт-Артур – Иван Владимиров, который позднее оставил воспоминания о своих встречах с Верещагиным во время русско-японской войны, и Евгений Столица, запечатлевший Василия Васильевича и Степана Осиповича за беседой в адмиральской каюте.
        Верещагин неоднократно выезжал в Порт-Артур, по приглашению Макарова посещал боевые корабли и даже участвовал в боевых операциях. Он делал много набросков моряков, прибрежных пейзажей, кораблей, а однажды даже запечатлел проход японской эскадры на горизонте.
        Верещагину был предоставлен специальный железнодорожный вагон, который мог быть прицеплен к любому поезду. В нем художник жил и работал, в нем же постоянно переезжал из Владивостока  в Порт-Артур, в Мукден, в Лаоян, в расположение русских войск в Южной Манчжурии, в общем, каждый раз он направлялся именно туда, где начинались боевые действия.

Продолжение следует…
 

ЗАНИМАТЕЛЬНОЕ ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ: ЛИЧНОСТИ

БЕЗУМИЕ ВАСИЛИЯ ВЕРЕЩАГИНА

Часть 22. Филиппины-2

        Пароход «Чинг-Мей» вышел в Южно-Китайское море и направился в сторону острова Борнео, а затем вдоль  его северного побережья. Достигнув небольшого островка Лабуан, корабль сделал остановку в порту одноименного городка. Капитан собирался пополнить там запасы угля и сразу же отправиться дальше. Но стоянка затянулась.
        Как оказалось, путешественникам не повезло, поскольку китайцы, составлявшие в Лабуане основную часть трудящегося населения, как раз в это время праздновали свой китайский Новый год, и потому отказались работать. Видимо погрузка угля в трюмы парохода даже за двойную плату могла здорово рассердить их китайских богов. А потому до окончания праздника пассажиры были вынуждены  пребывать в Лабуане.
        Верещагин воспользовался местным телеграфом, чтобы отправить телеграмму жене в Москву, а потом принял приглашение капитана и его помощника съездить в гости к их приятелю, англичанину, который более тридцати лет жил на соседнем небольшом островке и занимался разведением кокосовых пальм. Местные считали его «раджой», хотя на самом деле он был всего лишь плантатором.
        Верещагину понравилось плавание на лодке, и остров, плотно засаженный пальмами и мускатными деревьями, показался завораживающе экзотичным. Хозяин был рад принять у себя гостей, а услышав имя Василия Верещагина, радостно сообщил, что знает, что это – известный художник и даже читал о нем статью в журнале.
       «Раджа» познакомил гостей со своей молодой женой, красоткой из местных, спел им застольную ирландскую песню, попросил всех расписаться в гостевой книге и налил щедрую порцию виски. Верещагин был очарован. Вот только угощение, состоявшее целиком из кокосовых орехов, разочаровало художника. Маслянистый кокосовый сок показался Василию омерзительным на вкус, возможно с непривычки.
      По возвращении путешественников с острова выяснилось, что китайский Новый год, наконец-то завершился традиционными фейерверками, китайцы, потратившие на его празднование все деньги, охотно занялись погрузкой угля в трюм парохода, и через несколько часов судно взяло курс на Манилу.
        К тому времени Верещагин скорректировал свои планы. Судя по всему дела требовали его присутствия в России по крайней мере к концу апреля, так что он был вынужден в этот отказаться и от поездки на Кубу, и от путешествия в Китай и Японию, а также сократить свое пребывание на Филиппинах.
        Известно, что 6 апреля он отправил своему другу А.В.Жиркевичу письмо из Москвы с кратким упоминанием о своем пребывании в Маниле:
        «… Я воротился из Манилы, сделавши там путевые этюды из малой войны guerilla – между американцами и филиппинцами…»
        Поскольку путь из Манилы до Одессы занимал примерно двадцать дней, можно предположить, что художник жил на Филиппинах приблизительно два месяца, с середины января до середины марта 1901 года.
         Первым, что поразило Верещагина в Маниле, была жара, одновременно влажная и удушающая. Для человека, рожденного на севере России переносить ее, конечно же, было очень сложно. Следующим, что бросалось в глаза, были американские флаги, знак присутствия США в этом регионе. Звездно-полосатые флаги развивались абсолютно везде, на всех более-менее значимых зданиях города. В городе было неспокойно: по улицам маршировали американские военные, оккупационные власти периодически устраивали облавы на местных партизан, партизаны же устраивали акции устрашения. Взрывы и локальные нападения на американские казармы.
      Верещагин же с энтузиазмом взялся за дело и начал с удвоенной энергией, невзирая на жару, писать этюды к своей новой задуманной серии.
        Он выезжал и за пределы города, чтобы увидеть и запечатлеть местную дикую природу, бывал он и на острове Лусон, отличающимся большим разнообразием ландшафтов от горных хребтов, поросших лесами, до возделанных крестьянами речных долин с плодородной почвой.
         Позднее сын художника писал, что «…отец места сражений, беседовал с участниками боев. Как всегда он сделал много набросков местности, зарисовок типов местного населения, американских солдат и т.п. Все это должно было послужить вспомогательным материалом для дальнейших картин. Одновременно он знакомился с американской армией и при этом не только делал зарисовки, но и привез домой образцы обмундирования, оружия и снаряжения…»
        То есть как и всегда в путешествии, Василий Верещагин начал собирать очередную коллекцию диковинок. Более того, он привез в Москву еще и форменное платье медсестры из американского военного госпиталя, а также настоящую госпитальную койку. Все это было совершенно необходимо для того, чтобы завершить в своей мастерской Москве так называемую «Госпитальную серию». Также для создания максимально вдоновляющец атмосферы, Верещагин установил в мастерской чучело лошади с седлом, переметными сумами и карабином. Он работал над серией в летней мастерской, причем исключительно в солнечные дни.
         «Госпитальная серия» состоит всего из пяти картин, которые рассказывают печальную историю американского солдата, раненого во время военного  конфликта на Филиппинах, а впоследствии умершего в госпитале. Полотна последовательно выстраиваются в своеобразную живописную повесть, почти что комикс, только без подписей (да они в сущности и не нужны):
1.     «Раненый» - всадник с окровавленной повязкой на голове смотрит вдаль, мужественно стараясь не замечать боли;
2.     «В госпитале» - товарищи на носилках приносят героя в госпиталь, его встречает медсестра, на заднем плане два врача со скорбными лицами. Солдаты смотрят на медсестру вопросительно, но по ее печальному виду и по выражению лиц врачей зритель понимает, что шансов выжить у раненого нет;
3.     «Письмо на родину» («Письмо матери») – собравшись с последними силами, умирающий солдат диктует медсестре слова прощания с близкими;
4.      «Письмо прервано» - диктовка остановилась, раненый потерял сознание, встревоженная медсестра проверяет его пульс;
5.     «Письмо осталось неоконченным» - солдат умер, несмотря на все усилия медсестры и, вероятно. Врачей, которые постарались сделать для него все возможное.

         Общий светлый колорит и аскетичный фон «Госпитальной серии» выглядит нейтральным, не отвлекая зрителя от главного – трагической истории молодого американского солдата, и будничного подвига госпитальной медсестры, очевидно переживающей смерть каждого своего подопечного как личное горе.
         Между прочим, для образа медсестры художнику позировала его любимая жена Лидия Васильевна (как мы помним, свою первую супругу Елизавету Кондратьевну Верещагин не запечатлел ни на одной картине). Моделью для образа солдата послужил постоянный помощник художника, Василий Платонович.

          Биографы Василия Верещагина обычно старались подчеркнуть его симпатии к филиппинским партизанам и его положительное отношение к их герилье против американцев, но тем не менее "Госпитальная серия", самая эмоциональная во всем творчестве художника, посвящена трагедии имеенно американского солдата.
         В целом, Верещагин остался не очень доволен своим последним путешествием. Свой грандиозный план он не выполнил, а ему так хотелось попасть еще хотя бы в Китай. Но он был уже не так молод как прежде (59 лет), и его болячки обострились от тяжелого тропического климата:
        «…Ехать в Китай значило употребить еще месяца три времени, которых у меня не было. Впрочем, Китай не ушел и не скоро еще уйдет. Уж и жарко же в тропиках – когда был молод, меньше чувствовал муку от этой убийственной температуры – что-то трудно передаваемое!»
        Но и сидеть дома в кругу семьи Василий Верещагин совершенно не собирался, его манили новые, еще неизведанные земли и новые далекие путешествия…

Продолжение следует…

ЗАНИМАТЕЛЬНОЕ ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ: ЛИЧНОСТИ

БЕЗУМИЕ ВАСИЛИЯ ВЕРЕЩАГИНА
Часть 11. Балканы-2
      После истории с ранением, Василий Верещагин по-настоящему испугался, возможно, впервые в жизни, хотя и стремился не показать своего страха перед знакомыми:
       «…С хлороформом разрезали мне рану, и после очень трудных двух недель я начинаю немного поправляться. Так приготовился умереть, что просто не верится в возможность выздоровления, - авось…»
      Госпиталь, где лежал Верещагин удостоили своим посещением сначала румынская королева Елизавета, с которой художник не пожелал общаться, и демонстративно отвернулся к стенке, делая вид, что спит. А затем туда прибыл сам Александр II со свитой.        
       Скрыдлову император из собственных рук вручил Георгиевский крест, а Верещагину лишь сказал:
      - А у тебя уже есть, тебе не нужно.
      На что художник, который всегда демонстративно изображал, что его не интересуют все эти формальные почести и знаки отличия, почему-то жутко обиделся.
      В госпитале Верещагин пробыл около двух месяцев, и буквально сбежал оттуда, еще даже полностью не оправившись от раны. Похоже, что он уже просто изнемогал от столь длительного пребывания на одном месте, да еще и в беспомощном состоянии. К тому моменту, когда он вырвался на свободу, ставка главнокомандующего переместилась под Плевну, еще удерживаемую турками, на правый фланг расположения русских войск.
      Верхом Верещагин ехать еще не мог, поэтому он нанял фаэтон и приехал в армию как раз к третьему штурму Плевны. Военных торопили со взятием крепости, поскольку 30 августа были именины императора, и приближенные очень хотели преподнести Александру II такой подарок (как это типично для наше страны!). В итоге штурм оказался подготовлен очень плохо, и гибель огромного числа людей не принесла никаких результатов.
      Верещагину было очень тяжело все это наблюдать, а кроме того к общим мрачным впечатлением прибавилось и личное горе. На войне были два его младших брата, Сергей и Александр.Как раз во время третьего штурма Плевны, Сергей был убит, а Александр тяжело ранен.Сергей, который не имел офицерского чина и был вольноопределяющимся, служил ординарцем при Михаиле Скобелеве, он отличался невероятной храбростью, несколько раз был ранен, но возвращался в строй.
      Василий так и не смог выяснить, как погиб его любимый брат Сергей. Показания свидетелей разнились: одни утверждали, что Сергей Верещагин был зарублен шашкой, другие – что убит наповал пулей. Самой ужасной была третья версия, согласно которой Сергей был тяжело ранен, попал в плен, и там его замучили озверевшие башибузуки.
      Позднее Василий пытался найти тело брата среди сотен трупов русских солдат, которые несколько недель лежали непогребенные и разлагались под стенами Плевны, но Сергей Верещагин так и остался пропавшим без вести. Посмертно он был награжден Георгиевским крестом.
      Раненого Александра художник смог устроить в тот же госпиталь в Бухаресте, где лечился сам, и его смогли вылечить от ран. Позднее Александр Верещагин дослужился до генеральского чина. Оба младших брата Василия были творческими людьми: Сергей занимался рисованием, а Александр, хоть и считался в семье человеком практичным и прагматичным, стал военным писателем, оставив, в частности, воспоминания о войне на Балканах.
      Судя по всему, после очередной неудачи наших войск под Плевной, Василий Верещагин опять начал впадать в депрессию. К тому же жена постоянно упрекала его в своих письмах, что он ее бросил, и, вероятно, прозрачно намекала, что долго скучать одна, пока муж развлекается на войне, она не собирается. Художник как мог оправдывался:
      «…Не думай, пожалуйста, что мне весело здесь. Я просто не хочу пропустить то, что интересно и что, вероятно, в мою жизнь не придется больше увидеть…»
      К октябрю 1877 года Верещагин перебазировался под Шипку, где как раз начинались самые кровопролитные бои. Как обычно, он не только наблюдал, но и сам участвовал в сражениях:
      «…Только что воротился с Шипки. Хорошая позиция, нечего сказать: обстреливается с трех сторон и пулями, и гранатами, и бомбами. Скала Св.Николая, на которую турки лезли и уже влезли 5 сентября, с лепящимися на ней солдатами нашими имеет какой-то сказочный вид. Буквально живого места нет – где ни остановишься порисовать, всюду сыплются свинцовые гостинцы. Выбрал я себе укромное местечко в крайнем из трех домов, что стоят на позиции, сел на подоконник со стороны, защищенной от Лысой горы, справа; сел, думаю, пальба реже – авось не попадет. Только принялся рисовать… «Долину роз», как с грохотом граната в крышу! Обдало пылью, однако, думаю, врешь – дорисую. Через две минуты, новая граната – и меня и палитру с красками засыпало черепицею и землею. Нечего делать – домазал как попало и ушел от греха».
      После Шипки Верещагин перебрался в район Горного Дубняка к юго-западу от Плевны. Там он наблюдал целое поле убитых и изуродованных русских егерей, казнённых турками. Художник стал свидетелем обряда отпевания погибших перед их погребением, а позднее зафиксировал это зрелище в одной из самых известных картин своей«Балканской серии» («Побежденные. Панихида»).
      В боях за Шипку Верещагин состоял при авангардном отряде генерала А.П.Струкова, который позднее направился в сторону Адрианополя. Достигнув города, Струков созвал военный совет из старших офицеров, на который был приглашен и Верещагин. Основным вопросом, который обсуждали военные, заключался в том, брать город или нет. Опытные офицеры предлагали повременить и дождаться подхода дивизии Скобелева. Но из города к русским прибыл гонец, грек, который сообщил, что власти готовы сдать город без боя и даже вручить генералу символические ключи от города.
      На подходе к Адрианополю русских встречали как героев-освободителей, с хлебом-солью, цветами и крестным ходом, так что Струков начал склоняться к тому, чтобы войти в город. Однако Верещагин остановил генерала и решительно сказал ему:
      «- Александр Петрович, нам немыслимо входить в город.
        - Отчего?
        - Посмотрите на эти узкие улицы: всякий трусливый крик, всякий выстрел произведет панику; мы еще ничего, но орудия совсем застрянут, и не поворотишь ни одно…»
      Художник предложил разбить укреплённый лагерь в стратегически удобном месте, намётанным глазом выделив идеальный вариант – почти неприступную гору рядом с городом. В итоге, взятие Адрианополя прошло бескровно, хотя, кто знает, возможно, в городе действительно готовились провокации против русских.
      Генерал Струков взял на себя временное управление городом, а Верещагин при нем занимался пресечением случаев мародерства. В частности, он разогнал воров, которые тащили припасы из городских складов, навесил на них надежные замки и поставил охрану.
      Некоторое время спустя отряд Струкова выступил в сторону Константинополя, но когда русские практически достигли Босфора, остановившись в деревне Чаталджа, пришло сообщение о перемирии. Там Верещагин написал свои последние этюды, после чего решил, что его миссия окончена.
      Великий князь Николай Николаевич через управляющего канцелярией главнокомандующего Д.А.Скалона сообщил, что награждает Верещагина золотой шпагой за мужество и героизм, но художник, все еще обиженный на холодные слова императора, сказанные в госпитале, не пожелал принимать награду из рук члена царской семьи, вежливо поблагодарил и отправился на станцию, чтобы поскорее вернуться в Париж.
      Продолжение следует…

ЗАНИМАТЕЛЬНОЕ ИСКУССТВОВДЕНИЕ: ЛИЧНОСТИ

БЕЗУМИЕ ВАСИЛИЯ ВЕРЕЩАГИНА

Часть 10. Балканы-1

       Маленькие победоносные войны всегда приводят к всплеску патриотических настроений у населения, отчего политики часто используют их, чтобы прикрыть неразрешимые внутренние проблемы государства. Русско-турецкая война 1877-78 годов не была исключением. И, вероятно, совсем не случайно, что на нее отправился целый десант из деятелей русской культуры и искусства, прежде всего литераторов и художников. Писатели Василий Немирович-Данченко (старший брат Владимира), Владимир Гиляровский, Всеволод Крестовский стали военными корреспондентами и даже принимали участие в боевых действиях, а художники, прикомандированные к Дунайской армии должны были фиксировать все самые важны и яркие эпизоды военных действий.

          Часто утверждается, что наблюдать и рисовать военные действия в Болгарию отправились художники-баталисты. Но это не совсем так. Петр Соколов, старший сын знаменитого портретиста-акварелиста П.Ф.Соколова, был, скорее мастером бытового жанра и видным анималистом. Между прочим, за проявленный героизм он даже был награжден Георгиевским крестом, как в свое время Василий Верещагин за Туркестан.

Павел Ковалевский также был анималистом и занимался графической иллюстрацией, правда после поездки на войну возглавил батальный класс Академии художеств. Михаил Малышев был жанристом широкого профиля и не специализировался конкретно на батальных сценах.

Еще в 1876 году на сербско-черногорско-турецкую войну отправился Василий Поленов, который формально считался мастером исторического жанра, но по сути в то время только начинал искать свой путь в живописи, более всего интересуясь проблемами пейзажа. Почему он оправился на войну, не очень понятно, но я сильно подозреваю, что без влияния Василия Верещагина не обошлось. Ведь в 1872-76 годах Поленов жил в Париже, и не мог не общаться там со своим старшим и более опытным коллегой.

И, наконец, в 1877 году в штаб русских войск в Кишиневе прибыл сам Василий Верещагин. Разумеется, он не мог пропустить очередную войну, которая помимо творческого вдохновения обеспечивала его приличной дозой адреналина, которого ему явно не хватало в обычной обыденной жизни. Очень похоже на то, что Василий был адреналиновым наркоманом и постоянно нуждался в новых острых ощущениях. Ведь ради новой войны он бросил работу над новой серией, которую едва начал, оставил молодую жену, и был согласен на участие в военных действиях на собственные средства. Его приписали к штату адъютантов Дунайской армии, но без казенного содержания. И опять он оговорил возможность носить цивильное платье и перемещаться по территориям, где велись боевые действия, по собственному усмотрению.

В штабе Верещагин встретился со своим старым знакомым по Туркестану генералом Михаилом Скобелевым, но направиться предпочел в передовые части казачьей дивизии (в ее составе воевали донские и кубанские казаки, осетины и ингуши), которой руководил отец Скобелева, Дмитрий Иванович, которого иногда еще называли Скобелев-старший.

Дивизия перемещалась по Румынии в направлении Бухареста, и в одном из предместий румынской столицы остановилась на постой (заходить в Бухарест согласно конвенции заключенной с румынскими властями русские войска не имели права). Румыния, очень похожая на Украину, не особо вдохновляла Верещагина, Бухарест оказался таким же, как любой средней руки губернский город на юге России, боевых действий пока не велось, так что художник скучал, хотя и надеялся на будущие более сильные впечатления:

«…Дунай еще широк, перейдем его, вероятно, не скоро. Переправа будет нелегка, как говорят..»

Попутно Верещагин обзавелся сначала верховой лошадью эффектной рыжей масти, а затем еще одной лошадью и собственной повозкой. Пока отряд Скобелева-старшего стоял без дела в городке Фратешти на Дунае, художник решил съездить в Париж, чтобы докупить там красок и прочих рисовальных принадлежностей, взамен попорченных в походе. Ну не мог он просто так сидеть на одном месте и ждать начала боевых действий. К тому же в Бухаресте было скучно, а в Париже его ждала молодая жена Елизавета Кондратьевна (или не очень ждала, но надо же проверить…)

Когда через пару недель Верещагин вернулся в Румынию, оказалось, что его отряд перебазировался в Журжево (Джурджу). Турки находились на противоположном берегу в Рущуке (Руса). С утра они начали бомбардировать купеческие суда, стоявшие на Дунае, опасаясь, что русские воспользуются ими для переправы. В полном восторге Василий Верещагин схватил блокнот и карандаш, забрался на одну из обстреливаемых барж и начал наблюдать и фиксировать бомбардировку на бумаге. Ему было безразлично, что он тоже мог стать мишенью для турок, Некоторые снаряды долетали и до берега, и местные жители с детьми и вещами устремились на другой конец города. Но художник старался запомнить и зарисовать как можно больше:

«…ударила граната, за ней другая в длинное казенное здание, что-то вроде складочного магазина, служившего теперь жильем полусотне кубанских казаков; по первой гранате, ударившей в стену, они стали собира ть вещи, но по второй, пробившей крышу, повысыпали как тараканы, и, нагнувши голову, придерживая одною рукою кинжал, другою шапку, бегом, бегом, вдоль стен, на улицу.

Некоторые гранаты ударили в песок берега и поднимали целые земляные не то букеты, не то кочни цветной капусты, в середине которых летели вверх воронкою твердые комья и камни, а по сторонам земля; верх букета составляли густые клубы белого порохового дыма…»

Гранаты дважды ударили в барку, на которой стоял художник, разбив ей нос и разворотив пространство между палубами, и Верещагин лишь чудом остался жив и невредим. Позднее даже его друзья-офицеры обвиняли художника в лихачестве и безрассудстве:

«…Порядочно досталось мне-таки за мои наблюдения. Некоторые просто не верили, что я был в центре мишени, другие называли это бесполезным браверством, и никому в голову не пришло, что эти-то наблюдения и составляли цель моей поездки на место военных действий; будь со мной ящик с красками, я набросал бы несколько взрывов…»

Изнывая от безделья, офицеры в основном убивали время в пьяных кутежах в Бухаресте, турки перестали обстреливать барки на Дунае, и Верещагин опять заскучал. И тут он совершенно случайно встретил своего бывшего однокашника по Морскому кадетскому корпусу лейтенанта Николая Скрыдлова, который служил в Дунайском отряде гвардейского экипажа и командовал речным минным катером «Шутка».

Художник тотчас ухватился за возможность поучаствовать в боевых действиях и уговорил младшего товарища взять его на борт. Сам Скрыдлов позднее писал об этом так:

«…Я жил в Петрошане на берегу в маленькой избушке. Поехал я оттуда как-то в Бухарест, и первое русское лицо, которое я встретил, был Василий Васильевич Верещагин.

- Что ты будешь делать на Дунае? – спросил он меня.

- Собираюсь прогонять турецкие минные суда, чтобы они не портили наших минных заграждений.

- Отлично, и я с тобой, - вскричал он. – А когда будет атака?

- Не знаю, когда придется, но ожидаем с часу на час…

Я уехал из Бухареста, а через два дня он явился ко мне и поселился у меня в курной избе…»

Командир минного отряда капитан первого ранга Новиков решительно отказался брать художника на операцию по атаке на вражеские мониторы, которые своим огнем мешали русским минировать реку. Но Верещагин был исключительно упорен в своем желании поучаствовать в рейде, и в конце концом, командир отряда сдался.

Эта операция минного отряда была очень подробно описана в репортажах русских военных корреспондентов, свои воспоминания об этом бое оставил и Скрыдлов:

«…Мы шли вниз по течению. Солнце светило ярко, и стало сильно пригревать. Я вздремнул. Вдруг Верещагин крикнул: «Идут!» И мы все встрепенулись. Турецкий монитор, окруженный 15 шлюпками, назначенными для вылавливания мин, шел впереди, прямо на заграждения. Мы бросились на него в атаку на всех парах. Конечно, нас заметили, и сразу открыли огонь по «Шутке» и с парохода и с берега. Снаряды летели на нас как град. Наша безумная отвага смутила турок…Совершенно забывая всякую опасность, мы шли полным ходом вперед и быстро сближались. До чего нас осыпали снарядами, видно из того, что я один на себя принял около 40 ударов. Это был настоящий ад!... Ноги мои уже не действовали, а Верещагин твердо стоял на ногах и вел себя прямо как полубог. Он стол, сражался и хладнокровно зарисовывал в альбом…»

По приказу Скрыдлова Верещагин приготовил мину-крылатку, чтобы бросить в монитор, и в этот момент ему в бедро попала пуля:

«…В ожидании того, что вот-вот мы сейчас пойдем ко дну, я стоял, поставив одну ногу на борт; слышу сильный треск подо мною и удар по бедру, да какой удар! — точно обухом…»

Несмотря на ранение, художник все-таки попал миной в борт. Раненым в обе ноги оказался и лейтенант Скрыдлов, а вот рядовые матросы не пострадали, хотя судно и получило пробоину. Основная цель рейда достигнута не была, вражеский корабль взорван не был, но все-таки его удалось обратить в бегство.

Когда «Шутка» вернулась из операции, обоих раненых доставили в местный лазарет, причем Верещагин сошел на берег сам, опираясь на весло. Поначалу казалось, что его ранение не очень серьезно, но затем состояние художника стало резко ухудшаться, и вместе со Скрыдловым его перевезли в госпиталь в Бухарест.

Большинство врачей, работавших в госпитале получили образование во Франции, и придерживались европейских правил обращения с больными. В частности, уже в те времена они требовали от пациента того, что сейчас называется «информированным согласием», то есть они не начинали лечение, если пациент не соглашался на операцию.

Верещагин оказался отвратительным пациентом. Несмотря на то, что его рана воспалилась, и уже начиналась гангрена, он впал в депрессию, начал капризничать и никак не давал врачам разрешения на оперативное вмешательство. Проблему решил русских хирург Е.И.Богдановский, который оказался не стол щепетилен, и довольно резко заявил художнику:

«…Вы знаете, у вас антонов огонь будет. Мне никогда не простит не только Россия, весь свет не простит, что я совершил преступление, поддавшись вашему малодушию. Операция неизбежна и безотлагательна. Не захотите добровольно, мы вам сделаем операцию насильно; со мной, знаете, русские фельдшера, они живо справятся».

В итоге, операцию сделали, рану вычистили, и Василий Верещагин постепенно пошел на поправку. И опять судьба оказалась к нему милосердна…

Продолжение следует…

ЗАНИТМАТЕЛЬНОЕ ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ: ЛИЧНОСТИ

БЕЗУМИЕ ВАСИЛИЯ ВЕРЕЩАГИНА

Часть 5. Туркестан-2

Василий Верещагин чувствовал, что для него Туркестан еще не исчерпан как источник вдохновения, и ему очень хотелось туда вернуться. Он снова обратился к генералу Кауфману с просьбой помочь ему осуществить новое путешествие в Среднюю Азию. Генерал, которого очень впечатлил успех Туркестанской выставки 1869 года, и который, судя по всему, вообще симпатизировал художнику, человеку невероятной храбрости, свято соблюдающему законы офицерской чести, сразу же решил все формальные проблемы нового путешествия.

Верещагин вообще терпеть не мог заниматься всевозможными бытовыми формальностями, и предпочитал, чтобы их разрешал кто-то другой. Например, когда он возвращался из Парижа в Россию перед поездкой в Туркестан, то умудрился забыть во Франции свой паспорт. И если пересечь пол-Европы безо всяких документов русскому подданному удалось легко и просто, то при поездке из Туркестана в Петербург он был задержан как подозрительная беспаспортная личность, и лишь вмешательство его петербургских знакомых помогло художнику избежать неприятностей.

В этот раз Кауфман выхлопотал для Верещагина так называемую «курьерскую подорожную», которая позволила ему перемещаться по окраинам Российской империи с максимально возможной скоростью. Весной 1869 года художник прибыл в Ташкент, где организовал свою штаб-квартиру с мастерской и местом для хранения собранных коллекций.

Оттуда в середине лета Верещагин отправился в путешествие по Семиреченской области и вдоль границы с Китаем. Он по-прежнему жаждал не только новых впечатлений, которые могли бы превратиться в новые картины, но и опасных приключений. И экстрима ему хватило с лихвой.

Во-первых, на той территории, по которой он перемещался, шла война между китайцами и дунганами, сопровождавшаяся периодическими восстаниями местного населения против китайских властей. Русские казаки, которые выполняли роль пограничников, живя в сторожевых фортах, постоянно сталкивались и с одной и с другой сторонами конфликта, а также и с обычными грабителями, которые периодически угоняли скот и лошадей у русских поселенцев.

Как раз в то время, когда Верещагин добрался до Борохудзира, где стоял русский пограничный отряд, местные казаки решили совершить рейд вглубь вражеской территории, каковой в то время было Кульджинское ханство, и отбить назад у местных бандитов свои стада баранов. Художник охотно вызвался участвовать в этом опасном рейде. Один из офицеров отряда, Эман, постоянно находился рядом с ним.

Свой скот (вероятно, и не только свой) казаки вскоре нашли и отобрали у местного населения, и уже собрались гнать его назад, но тут в дело вмешались хорошо вооружённые и организованные отряды кульджинского хана. Они начали теснить русских, пытаясь уничтожить казаков и вернуть скот.

Казаки не имели большого опыта в таких военных операциях, поэтому местные почти взяли русский отряд в кольцо, и ситуация для всех участниках рейда оказалась почти критической. К тому же небольшой казачий взвод, посланный навстречу врагу, поддался панике и пустился в бегство.

Остановить бегущих казаков смог только Василий Верещагин. Он бросился навстречу отступающему взводу с криками: «Стойте! Стойте!» - и оказался в самой гуще схватки. Его ударили пикой по голове, но к счастью, скользящий удар пришелся по бобровой шапке. Художник стал отстреливаться, и казаки смогли соединиться с основными силами.

Командир отряда решил переночевать в небольшой полуразрушенной крепости Чапмандзи, но в случае нападения значительных ханских сил долго оборонять бы ее не удалось. Поэтому Верещагин и Эман настояли на том, что необходимо рассредоточить внимание противника. Сами они с несколькими сопровождающими решили двигаться в направлении реки Харгос, где стоял русский обоз, сопровождаемый тридцатью русскими солдатами. Вместе с отрядом Верещагина туда же двинулась и часть стада под охраной нескольких китайских лучников.

Противник, который отслеживал перемещения русских тотчас решил напасть на малочисленную группу, уничтожить солдат и вернуть скот. Сам Верещагин так вспоминал об этой истории:

«…Только что я успел послать одного из казаков к начальнику отряда с известием об опасности и для нас, и для баранов наших, как все кругом дрогнуло. Застонало, и, потрясая шашками и копьями, понеслось на нас! Признаюсь, минута была жуткая. Эман опять с шашкою, я с револьвером, но уже не гарцуя, а прижавшись один к другому, кричим: ура! – и ожидаем нападения…»

Эман потерял очки и сослепу направил лошадь в ров, а когда она споткнулась, вылетел из седла, ударился лбом об землю, и остался лежать неподвижно. Конь Верещагина споткнулся о тело офицера, и художник тоже слетел на землю, но удержал узду своей лошади. Он встал над телом товарища, который не подавал признаков жизни. Левой рукой Василий держал повод лошади, а правой отстреливался от вражеских всадников, которые наседали со всех сторон и норовили кольнуть копьем или рубануть шашкой. Только револьвер Верещагина удерживал их от того, чтобы подойти поближе:

«…Едва успеваю отогнать одного, другого от себя, как заносят пику над спиной Эмана, третий тычет сбоку, четвертый, пятый сзади – как только я не поседел тут!»

Схватка закончилась неожиданно, когда наседавшие враги вдруг отхлынули и понеслись прочь. Оказалось, что казак, которого Верещагин отправил с донесением к командиру отряда, привел подкрепление. Солдаты, видевшие, как мимо них промчалась лошадь их командира Эмана, решили, что он убит, и рвались в бой, чтобы за него отомстить. Но офицер был только контужен и скоро пришел в себя, а баранов удалось отбить обратно.

Эти события нашли свое отражения в картинах Верещагина «Нападают врасплох» и «Окружили – преследуют» (ныне утрачена). А трофеи, отбитые у Кульджинского хана, частично разделили между участниками похода, а частично продали и внесли полученные деньги в казну.

История спасения Эмана дошла до генерала Кауфмана, после чего тот проникся еще большим уважением к художнику, сказав ему как-то при встрече: «Спасибо, спасибо за Эмана». Верещагин очень сожалел, что дальнейшая судьба Эмана сложилась трагически: он совершил какой-то тяжкий дисциплинарный проступок, за который под суд пошли другие люди. Эман раскаялся, написал письмо с признанием и застрелился.

После приключений на границе Верещагин вернулся в Ташкент, и тут же отправился в новую поездку, на сей раз в Коканд, который в то время еще сохранял частичную независимость. Местный хан художника сначала не пожелал принять по причине плохой погоды, а потом Верещагин сам отказался от встречи с властителем, несмотря на многочисленных гонцов, которых хан присылал к художнику позже. Вероятно, затем Василий выезжал из Коканда в Андижан и Ош, а также еще раз посетил Самарканд, из которого привез несколько альбомов с набросками.

Кроме того Верещагин написал статью, посвященную катастрофическому состоянию самаркандских древностей, которая была позднее опубликована в газете «Санкт-Петербургские ведомости».

Верещагин пребывал в Туркестане до конца 1870 года. Зимняя поездка в Петербург через Сибирь также была полна всевозможных приключений помимо обычных природных катаклизмов вроде снежных заносов и буранов, а также катастрофически низкой температуры. На одном из пустынных перегонов, например, на художника напал бандит, видимо по наводке ямщика, и Василию снова пришлось доставать верный револьвер и использовать его по прямому назначению.

Вернувшись в Петербург, Верещагин начал вести переговоры с официальными властями о правительственном заказе на большую серию картин по его туркестанским эскизам. Предполагалось, что заказ будет выполняться в течение нескольких лет с ежегодным содержанием в четыре тысячи рублей серебром. Но художник не захотел связывать себя никакими условиями в творческом плане, поскольку понимал, что за такие деньги он будет вынужден писать не то, что ему хочется самому, а то, что от него хотят получить высочайшие заказчики. И еще, похоже, ему опять хотелось смены обстановки.

В итоге, на помощь Верещагину снова пришел генерал Кауфман. Узнав, что художник хочет отправиться в Мюнхен, чтобы работать над картинами Туркестанской серии, он оформил для него трехлетнюю творческую командировку в Германию с годовым содержанием в три тысячи рублей от военного ведомства.

Так что Василий Верещагин в начале 1871 году благополучно отбыл в Европу.

Продолжение следует…

ЗАНИМАТЕЛЬНОЕ ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ: ЛИЧНОСТИ

БЕЗУМИЕ ВАСИЛИЯ ВЕРЕЩАГИНА

Часть 4. Туркестан-1

Летом 1867 года Василий Верещагин снова приехал в Петербург. Четкой цели у него не было. Конечно, он хотел показать новые работы своим друзьям и бывшим наставникам, поделиться впечатлениями о Париже и о Кавказе, рассказать о европейских выставках и о странных традициях и обрядах, которые он наблюдал на южных окраинах Российской империи.

Но, судя по всему, Верещагиным двигали и более прагматические соображения. Ему было уже двадцать пять лет, весьма солидный возраст по тем временам, его товарищи по Морскому кадетскому корпусу активно делали военную карьеру, его товарищи по Академии художеств завоевывали уважение коллег и популярность публики, а он пока был свободен и ото всяческих обязательств, но также и от стабильных доходов. Его семья была состоятельной, но небогатой, кроме того, младшие братья Василия еще учились, так что отец вряд ли мог регулярно выдавать начинающему художнику по тысяче рублей на текущие расходы.

Василий не мог не задумываться о том, что же ему делать дальше с учетом того, что он ненавидел любые формальности и бюрократию, хотел путешествовать и вообще заниматься только то, чем ему хотелось заниматься, и полностью исключить из своей жизни любую рутину. И как раз в этот момент на помощь Верещагину снова пришел его бывший преподаватель и друг Александр Егорович Бейдеман. Он рассказал Василию, что как раз в это время генерал Константин Петрович Кауфман, который только что был назначен туркестанским генерал-губернатором и командующим войсками Туркестанского военного округа, ищет в свою свиту молодого способного художника, который был бы достаточно подготовлен технически и мобилен, чтобы отразить в своих работах события, связанные с завоеванием Туркестана русскими войсками.

Надо полагать, что Верещагин тут же решил, что это именно то, что ему нужно. Поездка в далекие экзотические края предполагала новизну впечатлений, возможность быть не только свидетелем, но и участником военных действий. Василий показал Кауфману свои кавказские рисунки, и они произвели на генерала самое благоприятное впечатление. Но Василий и здесь оказался верен себе, и поставил перед своим непосредственным начальником несколько условий:

·        право самостоятельно ездить по всему Туркестанскому краю;

·        право носить цивильное платье;

·        и никаких очередных воинских чинов!

Генерал Кауфман немного удивился, но согласился на все эти требования. Василий старался держаться уверенно, но в глубине души его терзали некоторые сомнения. Дело в том, что он был уже опытным рисовальщиком, но вот в том, что касается живописи, профессионализма ему еще явно не хватало. А он понимал, что в итоге от него, разумеется, ждут полноценных станковых полотен. Впрочем, Верещагин постарался загнать свои сомнения подальше, и в августе 1867 года выехал из Петербурга в Ташкент.

Дорожные впечатления от новых, экзотических краев (оренбургские степи, пустыни, берега Сырдарьи и Аральское море, одинокие казачьи форты, становища местных кочевников, древние города с необычной архитектурой и так далее) захватывали художника все больше и больше. Он без устали рисовал все, что видел вокруг, проводил археологические раскопки, изучал нравы местных жителей, иногда даже становился участником мелких бытовых конфликтов и происшествий.

Однажды во время поездки из Ташкента в Хойджент Верещагину и его спутникам пришлось пережить землетрясение. А незадолго до этого он участвовал в праздновании байрама. Разумеется, он не выпускал из рук блокнот и карандаш, Но вот местные жители твердо верили, что если художник-чужеземец перенесет их изображения или изображения их домов на лист бумаги, то их ждут какие-то глобальные несчастья. Так что Верещагину или приходилось долго задабривать потенциальных натурщиков, или зарисовывать их тайком.

Как-то раз в одном селении Верещагин смог вылечить сына местного старосты от желтой лихорадки, после чего к нему толпами потянулись страждущие. Некоторым он и в самом деле смог помочь, руководствуясь элементарными представлениями о медицине и медикаментами из походной аптечки, а кому-то прописал какие-то безвредные средства, которые, впрочем, тоже облегчили состояние самых тяжелых больных (эффект плацебо в действии).

Несколько месяцев Василий путешествовал от городка к городку, от селения к селению, но однажды к нему прискакал нарочный с депешей от генерала Кауфмана, в которой сообщалось, что войска Туркестанского военного округа приготовились к военным действиям против эмирата, а передовой отряд уже выступил в поход. Начиналась настоящая война, от чего Верещагин пришел в настоящий восторг:

«…Война! И так близко от меня! В самой центральной Азии!.. Мне захотелось поближе посмотреть на тревогу сражений, и я немедленно покинул деревню, где рассчитывал прожить гораздо дольше…»

Художник мгновенно собрался в путь и поспешил вслед за армией. Впрочем, при известии о начале войны, местные жители сразу стали относиться к неверному не так доброжелательно, как это было раньше. Хотя, представляя характер Верещагина, можно предположить, что это ему было глубоко безразлично, а близость опасности только будоражила его воображение и способствовала выбросу дополнительных порций адреналина. Похоже, что без такой стимуляции Верещагин уже просто не мог жить.

Художник нагнал армию в окрестностях Самарканда, и оказалось, что к этому моменту (2 мая 1868 года) город был уже взят, причем бескровно. Судя по всему, Василий был разочарован. Хотя, конечно он с удовольствием писал виды Самарканда, размышлял о Тимуре-Тамерлане, чьей столицей был когда-то этот древний город, изучал местные обычаи и рисовал местных жителей.

А потом Верещагин узнал, что генерал Головачев выступает со своим отрядом из Самарканда чтобы взять крепость Каттакурган. Разрешение присоединиться к его отряду он получил, но и эта крепость была взята без боя. Разочарованный, художник вернулся в Самарканд и остался в городе после того, как основной отряд Кауфмана выступил в новый поход.

И вот тут началась настоящая бойня. Оказывается местные жители во главе с эмиром, только и ждали того момента, когда в крепости останется лишь небольшой гарнизон. Тогда они и организовали вооруженное восстание. Штурм Самаркандской крепости начался в тот самый момент, когда Верещагин дописывал очередной этюд. Поняв, что именно происходит в городе, он схватил свой револьвер и бросился к Бухарским воротам, возле которых развернулось основное сражение.

Не задумываясь, художник забрал у одного из убитых солдат ружье, набил карманы патронами и присоединился к защитникам крепости, которые отстреливались от осаждающих. Оборона длилась семь суток, и все это время Верещагин сражался плечом к плечу с рядовыми солдатами. Сначала его называли «ваше степенство», а затем, вслед за полковником Назаровым, командовавшим на одном из самых опасных участков обороны, стали уважительно именовать Василием Васильевичем.

Начальник крепостной артиллерии капитан Михневич никак не мог правильно скорректировать свои действия, поскольку из-за крепостной стены было невозможно увидеть, где находится противник. Тогда Верещагин вызвался залезть на крепостную стену, куда солдаты подниматься не рисковали из-за постоянного обстрела.

Верещагин заявил, что «учился гимнастике» и, не слушая ничьих возражений, буквально взлетел на стену:

«… «Сойдите, сойдите», - шептал Назаров, но я не сошел, стыдно было, хотя, признаюсь и жутко. Стою там согнувшись под самым гребнем, да и думаю: «Как же это, однако, перегнусь туда, ведь убьют!» Думал, думал, - все эти думы в эти минуты быстро пробегают в голове, в одну-две секунды, да и выпрямился во весь рост…»

Он успел разглядеть и запомнить все, что требовалось прежде, чем неприятель его заметил, и в него полетели пули. Но зато гранаты, которые защитники крепости смогли теперь метать прицельно, нанесли серьезный урон в стане врага.

В другой раз, после того, как враги проделали брешь в крепостной стене, полковник Назаров никак не мог заставить солдат пойти в рукопашный бой. Верещагин снова проявил чудеса смелости:

«…если солдаты не идут вперед, надо их увлечь своим примером. Но ведь могут и убить… Авось не убьют!»

В итоге, в своем сугубо штатском костюме – сером пальто нараспашку и серой пуховой шляпе, с револьвером в руке художник обратился к солдатом с возгласом «Братцы, за мной!», и сумел-таки организовать контратаку.

Василию повезло. Одна из пуль всего лишь пробила его шляпу, а другая переломила ствол ружья. А вот из пятисот защитников крепости, почти треть оказалась в лазарете с ранениями и травмами.

Художник совершил во время этой обороны еще один героический поступок. Несколько солдат противника все же смогли ворваться в крепость и установили на одном из домов возле крепостной стены знамя со священными мусульманскими изречениями. Этот дом с флагом постоянно обстреливался противником, но Верещагин, презрев опасность, пробрался туда и сорвал вражеское знамя как позорящее честь защитников крепости.

В конечном итоге все решил генерал Кауфман, который очень вовремя подоспел с основными военными силами и жестоко подавил восстание, а заодно и приказал выжечь кварталы, прилегавшие к крепостной стене. Верещагин даже сильно с ним поругался, поскольку под эту карательную акцию попали и настоящие памятники восточной архитектуры.

А генерал вместо того, чтобы применить к неуживчивому подчиненному какие-нибудь санкции, настоял на том, чтобы наградить его Георгиевским крестом. Верещагин был первым в списке награжденных за Самаркандскую оборону, но орден свой никогда не носил.

И именно к генералу Кауфману Верещагин обратился с просьбой помочь ему организовать «Туркестанскую выставку», чтобы самая широкая публика могла познакомиться с традициями, историей, искусством и культурой новой российской провинции. Кауфман поддержал идею, и употребил все свое влияние, чтобы помочь художнику.

В итоге, на выставке были представлены зоологическая коллекция ташкентского естествоиспытателя Северцова, коллекция минералов горного инженера Татаринова, собрания костюмов, украшений и предметов быта народов, населяющих Туркестан. А собственным работам Верещангина, его рисункам и картинам, был выделен отдельный зал из трех выставочных помещений в Министерстве государственных имуществ.

Выставка оказалась настоящим культурным событием, на нее ломилась самая широкая публика, начиная от простых работяг до самой знатных и высокопоставленных особ. Ее популярности поспособствовало во-первых, посещение открытия выставки императора Александра II с супругой (лучшая реклама), а во-вторых, то, что вход был бесплатным. Даже критик Владимир Стасов отозвался о выставке весьма доброжелательно:

«Эта выставка (бесплатная) была диковинкой для Петербурга. На нее с любопытством ходили толпы народа. Все оставались очень довольными картинами и набросками Верещагина, но, кажется, никто не замечал еще в них настоящего художественного их значения. Для всех Верещагин был живописец совершенно новый, совершенно неизвестный…»

Императорской чете более всего понравились две жутковатые картины «После удачи (победители)» и «После неудачи (побежденные)», которые были центральными экспонатами выставки. Этот специфический диптих Верещагин еще в Самарканде подарил А.К.Гейнсу, но владелец, узнав об интересе к нему монарших особ, передарил обе картины Александру II.

 

Император пожелал встретиться с художником лично, но тут у Верещагина случилась какая-то болезнь, которая и помешала ему прибыть в Зимний дворец. Его биографы иногда утверждают, что болезнь эта была скорее дипломатического плана, поскольку он ненавидел всяческий официоз, но, вполне может быть, что Верещагин не лгал, и действительно подцепил какую-то хроническую заразу во время своих путешествий.

Но тем не менее, художник чувствовал, что его знакомство с Туркестаном еще не закончено, и что он обязательно должен туда вернуться.

Продолжение следует…

ЗАНИМАТЕЛЬНОЕ ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ: ЛИЧНОСТИ

БЕЗУМИЕ ВАСИЛИЯ ВЕРЕЩАГИНА

Часть 1.

           «…Безнадежность полная, чтобы натура эта приняла когда-нибудь культурные формы в сношениях своих с обыкновенными смертными…» - так писал Павлу Третьякову Иван Крамской о Василии Верещагине.
        Конечно, никто не спорит, что человек, который избирает своей профессией производство иллюзии (а ведь именно так можно охарактеризовать любое творчество), должен отличаться от остальных людей. Без сомнения, он должен обладать гораздо более пластичной и восприимчивой психикой, чем это нужно для нормальной жизни, и не случайно, у творческих людей очень часто диагностирую различные пограничные психические состояния, которые лишь чуть-чуть не дотягивают до психиатрического диагноза.
           Очень интересна в этом смысле история Василия Верещагина, повествующая о том, как из вполне обычного нормального ребенка в силу наслоения различных обстоятельств вдруг получается художник в частности и очень своеобразная личность в целом.
           Ничто в начале его жизни не предвещало ничего неожиданного. Верещагины были достаточно состоятельными, хотя, возможно, и не слишком богатыми помещиками. Отец Василия, также Василий (почему-то в честь отца у них назвали не старшего, а второго сына) недолго был на гражданской службе, никакой карьеры не сделал и вернулся в свое поместье в Череповце Новгородской губернии (в настоящее время Вологодская область). Но, по крайней мере, долгое время он был уездным предводителем дворянства, что без сомнения, хоть немного, но подпитывало его нереализованные жизненные амбиции.
         Позднее Василий Васильевич так описывал своих родителей: «Отец был не блестящ, с довольно мещанским умом и нравственностью…Мать, полутатарка, была в молодости красива и всегда очень неглупа, нервна…»
           Хозяйство у Верещагиных было крепким, шесть деревень и четыреста крепостных. И крепостных своих они держали довольно жестко, хотя особо не зверствовали. Но высечь кого-нибудь на конюшне, отдать в солдаты или угрозами вытрясти весь установленный оброк до последней копейки, это у них было в порядке вещей.
           Всех своих сыновей отец и мать назначили к военной службе (возможно, то была нереализованная мечта их отца). Кроме того, учеба сыновей в военных учебных заведениях за казенный счет позволяла семье неплохо сэкономить. До семи лет Вася рос, особо не обременяемый интеллектуальными занятиями, «на приволье». Впрочем, одно ограничение все же в семье соблюдалось строго – господских детей максимально ограждали от общения с крепостными. Им не разрешалось играть с крестьянскими детьми, заходить в крестьянские избы или в усадебные помещения, где работали крепостные, даже заговаривать с домашними слугами. Единственным человеком из числа крепостных, с которым дети все же общались, была их няня.
           Впрочем, надо полагать, что когда хозяева и их слуги живут в столь тесном контакте, полностью ограничить отношения между ними просто нереально. Скорее всего Василий в детстве видел многое из того, чего ребенку видеть не стоит, во всяком случае по части телесных наказаний крепостных, которые, как водится, производились на конюшне.
           В семье Верещагиных и среди их соседей постоянно обсуждались проблемы с крепостными, их постоянные побеги, способы наказаний и т.д. А маленький Василий как страшную сказку на ночь слушал историю о том, как его двоюродного деда, который был известен тем, что постоянно насиловал своих дворовых девушек, убил его пастух, и о том, как после этого всех его крестьян били кнутом, пытали, а некоторых даже сослали в Сибирь. Это были жизненные реалии, которые, похоже, заложили основы весьма специфических особенностей психики будущего художника.
           Когда Василию исполнилось семь лет, его отправили в Петербург, где сначала год он учился в Александровском малолетнем корпусе в Царском селе (кстати там же лет на двадцать раньше учился еще один русский художник-маринист и флотский офицер Алексей Боголюбов), готовясь к поступлению в петербургский Морской кадетский корпус, а затем еще восемь лет – собственно в Морском корпусе, откуда он был выпущен в звании гардемарина флота.

           Жизнь в закрытых учебных заведениях, тем более военных, ни в какие времена не была для учащихся легкой и приятной. В Морском кадетском корпусе существовала и дедовщина в лице так называемых «старикашек», которые издевались над младшими насколько у них хватало извращенной фантазии, телесные наказания были законным воспитательным приемом, а унтер-офицеры и офицеры-воспитатели не гнушались не только рукоприкладством, но и взяточничеством.
           Конечно, школьники во все времена бывают разные: старательные и разболтанные, хорошие ученики и убежденные балбесы, хулиганы и тихони, - вероятно любому можно подобрать какое-то конкретное определение. А вот Василий Верещагин оказался перфекционистом, причем с самого раннего возраста. Он превосходно учился не только по гуманитарным, но и по техническим дисциплинам, был исключительно дисциплинирован, настойчив и самолюбив, и в то же время справедлив по отношению к своим однокашникам. В конечном счете он получил звание фельдфебеля и стал кем-то вроде старосты своего курса.
           И при этом перед начальством Василий никогда не выслуживался, на товарищей за их проделки не доносил, и даже вполне их разделял. Надо полагать, его уважали за храбрость при ответе за шалости перед вышестоящими лицами и за упорство в отстаивании собственного мнения.
Известна история о том, как гардемарины выпускного курса под руководством фельдфебеля Верещагина отмечали традиционный день равноденствия, по поводу которого в училище было принято устраивать шутовской маскарад.
           Ротному офицеру донесли о готовящемся безобразии, и он решил искоренить его радикально и заранее. Он без предупреждения ворвался в класс, где участники действа мастерили карнавальные костюмы (уже были готовы трезубец для Нептуна и остроконечный колпак, украшенный знаками зодиака, для Астролога), и бросил в печь все по его мнению непотребное, что попалось ему на глаза. Самым обидным было то, что сгорел колпак Астролога, к изготовлению которого Василий Верещагин лично приложил руку. Впрочем, многое из готовых костюмов и атрибутов гардемарины успели спрятать, а все, что ретивый командир уничтожил, быстро восстановили.
           Десятого марта, в день маскарада, Василий, который как фельдфебель имел собственную отдельную комнату, пригласил дежурного офицера Акулова выпить с ним чаю. Когда же тот пришел и приступил к трапезе, Василий под каким-то предлогом вышел из комнаты и запер там офицера, набросив для надежности еще и табурет на дверную ручку.
           Шествие гардемаринов началось из спальни выпускников. Участники, наряженный в разнообразные (и весьма смелые по замыслу) костюмы несли на носилках бога морей Нептуна, наряд которого состоял лишь из короны и прозрачной накидки, усеянной звездами. В остальном Нептун был голый. В правой руке он держал огромный золотой трезубец, а левой прикрывал причинное место. Замыкал шествие фельдфебель Верещагин.
           Участники шествия прошли через спальни всех учеников к залу младших гардемаринов. Это был единственный день в году, когда младшие учащиеся могли безнаказанно осмеивать и задирать старших. Наконец, в финальной точке шествия началось пародийное богослужение в честь повелителя морей Нептуна. Главную роль в нем играл Астролог, в тот раз его изображал князь Енгалычев.
           Судя по всему, в разработке сценария действа, гардемарины опирались на развлечения Всешутейшего собора Петра Первого. Вместо Библии курсанты использовали курс астрономии Семена Зеленого, а вместо священных песнопений положили на модный веселый мотив текст из своего учебника, а в промежутках радостно орали: «Равноденствие веселит гардемаринов!»
           Дежурный офицер Акулов, которому кто-то помог освободиться из заточения, был в ужасе, Он был возмущён и шокирован богохульной оргией (очевидно, его тоже ждали всяческие неприятности, за то, что недоглядел), но остановить веселящихся подростков уже не мог. Гардемарины довели действо до конца, сбросили, как это было принято, Нептуна с носилок на чью-то кровать и разбежались с веселыми воплями по зданию училища.
           На следующий день фельдфебеля Верещагина вызвали к ротному, и он получил там выговор (щедро приправленный ненормативной лексикой) за «паскудное и богохульное действо». Но традиция была соблюдена. Василий принял всю вину на себя, не выдал и не подставил никого из прочих учстников. Впрочем, он был лучшим учеником курса, и имел все основания предполагать, что к нему в отличие от некоторых его товарищей, отнесутся гораздо более снисходительно.
           Менее, чем через месяц Василий Верещагин блестяще сдал все выпускные экзамены, и 3 апреля 1860 года был официально произведен в гардемарины флота. В тот же день вместе со своими однокашниками он отметил этот торжественный момент в одном из петербургских ресторанов, где был единогласно признан хозяином вечера и усажен во главе стола на самое почетное место.
           А еще через несколько дней Василий подал рапорт с просьбой уволить его со службы «за болезнью, согласно его просьбе». В итоге, не прослужив во флоте ни единого дня, он вышел в отставку в звании «прапорщика ластовых экипажей», то есть в первичном общевойсковом звании, и совершенно об этом не сожалел. Его ждала иная жизнь…
           Впрочем, сам Верещагин спустя годы в целом довольно положительно оценивал годы своей учебы: «…сказать, что время корпусного обучения прошло для меня без пользы, несправедливо; работа головы по всем общеобразовательным наукам – а их было немало, так как на проверочном экзамене всплыли двадцать четыре (!) предмета, - развила и укрепила мышление; но, - я говорю обдуманно, - в общем, образование мое и должно было вестись при меньшей трате времени, например, на вязание морских узлов, изучение парусов и проч. с большею пользой для ума, сердца и таланта…»

           Продолжение следует…