Category: корабли

Category was added automatically. Read all entries about "корабли".

ИСТОРИЧЕСКИЕ АНЕКДОТЫ О ВЕЛИКИХ

          Когда адмирал Чичагов, одержавший несколько побед над шведским флотом, прибыл в Петербург, Екатерина II пожелала принять его, хотя ее предупреждали, что адмирал почти не бывал в хороших обществах, иногда употребляет неприличные выражения и может не угодить ей своим рассказом. Однако государыня осталась при своем желании, и когда на следующее утро Чичагов явился во дворец, она приняла его в своем кабинете, усадила напротив себя и вежливо сказала, что готова слушать.
         Адмирал, не привыкнув говорить в присутствии императрицы, поначалу робел, но затем все больше оживлялся и, наконец, вошел в такую восторженность, что кричал, махал рукам и горячился, словно при разговоре с равным себе. Описывая, как он обратил в бегство неприятельский флот, Чичагов забылся и употреблял такие слова, которые можно слышать только в толпе черного народа:
         - Я их…! Я их…! – вскричал адмирал, но потом опомнился, в ужасе вскочил с кресла и повалился на колени перед императрицей. – Виноват, матушка, Ваше императорское Величество…
         - Ничего, - кротко сказала императрица, - ничего, Василий Яковлевич, продолжайте; я ваших морских терминов не разумею…

ИСТОРИЧЕСКИЕ АНЕКДОТЫ О ВЕЛИКИХ

      Как-то раз Жюль Верн путешествовал на пароходе «Грейт Истерн», одном из самых больших судов, построенных в середине 19 века. Кто-то из судостроителей придумал назвать огромные мачты корабля по дням недели: «мачта-понедельник», «мачта-вторник» и так далее включая «мачту-субботу». Палубный матрос охотно объяснял пассажирам названия мачт, а Жюль Верн решил подшутить над ним и спросил:
         - Скажите пожалуйста, а почему же на пароходе не поставили еще и «мачту-воскресенье»?
         - А потому, сударь, что в море нет выходных дней! – с достоинством ответил находчивый моряк.

ЗАНИМАТЕЛЬНОЕ ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ: ЛИЧНОСТИ

БЕЗУМИЕ ВАСИЛИЯ ВЕРЕЩАГИНА

Часть 21. Филиппины-1

       Василий Верещагин всегда очень внимательно следил за тем, что происходит в мире, даже в самых отдалённых краях. Он постоянно думал о том, куда бы еще съездить, в какие недоступные и неизведанные края. И вот когда в самом начале 1900-х годов у него, наконец, появились деньги после продажи серии «1812 год» и коллекции русских раритетов Николаю II, он обратил свой взор в абсолютно экзотическую для русского человека сторону – на Филиппины.
        В 1898 году случился военный конфликт между США и Испанией. В то время в двух крупных испанских колониях, на Кубе и на Филиппинах началось национально-освободительное движение. В ситуацию вмешалась Америка (как это для нее типично) и потребовала от Испании признать независимость Кубы и вывести с острова свои войска.  Испания отказалась, и Штаты начали против нее военную компанию в бассейне Карибского моря, а заодно и в районе Филиппинских островов.
Конфликт длился недолго, более мощные военно-морские силы США уничтожили испанский флот, а их десантные войска высадились в испанских колониальных владениях. Итогом кампании было подписание договора 10 декабря 1898 года в Париже по которому США приобретали прежние испанские колониальные владения – Кубу, Филиппины, Пуэрто-Рико и до кучи еще несколько мелких островов в Тихом океане.
        Верещагин с каким-то романтическим интересом следил за сообщениями об этой локальной войне, и принял радикальное решение отправиться за новой порцией впечатлений и творческим вдохновением на Филиппины. Заодно он решил побывать в еще нескольких странах, куда ему прежде не доводилось заезжать. Ему очень хотелось побывать в Китае и Японии, на острове Цейлон, а заодно заехать на Кубу. Путешествие предполагалось долгим и сложным, так что семью он брать с собой не стал (младшей дочери Верещагина Лидии едва исполнился год к тому времени).
        Василий Васильевич отправился в путешествие 2 января 1901 года из Одессы на большом океанском пароходе «Саратов», который направлялся на Дальний Восток. В числе пассажиров были и солдаты, которые отправлялись служить в Порт-Артур.
        Поначалу путешествие было довольно неприятным, зима в России в тот год выдалась суровой, черное море затянули льдины, и мощный пароход пробивался сквозь них словно настоящий ледокол. Только когда судно миновало Босфор и вышло в Мраморное море, погода стала более комфортной.
        В ожидании прохода через Суэцкий канал «Саратов» некоторое время стоял в Порт-Саиде, и Верещагин вместе с остальными пассажирами получил возможность ступить на африканскую землю, пройтись по местным лавкам и рынкам, поглазеть на разные экзотические диковинки.
        Василий, как всегда стесненный в средствах, покупать ничего не стал. Вместо этого он просто прогулялся по городу, отметив странный местный контраст: египтяне ликовали по поводу празднования курбан-байрама, а англичане, которых в городе было очень много, пребывали в трауре из-за ожидавшейся кончины королевы Виктории.
Поскольку среди пассажиров корабля было много офицеров, служивших на Дальнем Востоке, Верещагин постарался максимально подробно расспросить их о ситуации в Китае, куда он тоже собирался заехать, и где как раз незадолго до этого случилось восстание ихэтуаней (более известно как Боксерское восстание).
        Выйдя в Красное море, капитан «Саратова» направил корабль в Перим, не самый популярный пункт среди путешественников, которые надеялись побывать в более интересном для них Адене. Причина этого была проста: на Красном море царила безумная жара, и к тому же фарватер считался не безопасным. Ближе к Периму стало немного прохладнее, так что Верещагин записал в дневнике:
        «…стало возможным ходить и заниматься, не обливаясь потом…»
Перим, расположенный на небольшом одноименном островке в Баб-эль-Мандебском проливе, показался художнику исключительно скучным и даже жалким местом как с точки зрения пейзажа, так и жизни в целом. Познакомившись с неким англичанином, который прожил в Периме двенадцать лет, Верещагин поразился, что тот за это время не спился и не сошел с ума.
После Перима «Саратов» вышел в Индийский океан и направился к Цейлону. В Коломбо корабль пришел в ночь с 23 на 24 января, и стоянка продолжалась несколько дней. Вот здесь Верещагину очень понравилось.           Он был в восторге от широких улиц, обсаженных пальмами и банановыми деревьями, от зеленых бабочек, которые прятались среди кустов и листвы деревьев, от бесконечных чайных плантаций. Вместе с другими пассажирами художник посетил местный музей, полюбовался местной флорой и фауной, представленной там, сравнил произведения народных промыслов с тем, что в свое время он видел в Индии и пришел к выводу, что они практически неразличимы, и под конец раскритиковал местную священную реликвию – зуб Будды. Верещагин утверждал, что для человека он слишком велик, и скорее всего принадлежал какому-то животному.
        Путь из Коломбо в Малаккский пролив был гораздо более приятным. Удушающая жара смягчилась, океан был спокойным, и на его поверхности время от времени появлялись кашалоты, пускавшие фонтанчики воды. Но при приближении к экватору жара опять усилилась, а океанская вода из голубой превратилась в темно-зеленую. Корабль прошел вдоль берегов Суматры и сделал очередную остановку в Сингапуре.
        Там Верещагин собирался пересесть на другой корабль, который шел бы в Манилу, поскольку путь «Саратова» лежал дальше на Нагасаки и Порт-Артур. Василий остановился  в лучшей гостинице города «Раффлз-отеле», и первым делом выяснил, что ближайший рейс в Манилу будет через три дня. Туда как раз шло немецкое торгово-пассажирское судно «Чинг-Мей» компании «Бен-Мейер».
        Василий немедленно заказал билет и отправился в американское консульство, оформлять себе визу. К удивлению художника обязанности консула выполнял местный дантист, который прежде чем поставить в паспорт Верещагина соответствующий штамп, потребовал от него во-первых предоставить справку об отсутствии нежелательных болезней (оформляется у ближайшего врача за минимальную плату) и, во-вторых, заполнить анкету из двадцати вопросов,  довольно странных по мнению художника:
·        Заплатил ли сам за свой проезд, или оный был оплачен другим лицом или компанией, обществом, муниципалитетом, , правительством (спрашивается, какая разница, кто заплатил за билет твой двоюродный дедушка или твой начальник)?
·        Есть ли деньги, и если есть, то больше ли 30 долларов; если же меньше, то сколько именно (29 или 31 доллар – кардинальная разница, еще спросите откуда они взялись, эти 30 долларов)?
·        Не к родственникам ли едете, если да, то к кому именно, их имя и адрес (а какое ваше собачье дело)?
·        Не сидел ли в тюрьме или работном доме, не пользовался ли благотворительной помощью (если смог достать 30 долларов, то какая разница, где и по какой статье сидел)?
Остальные вопросы были в том же духе, так что Василий весь взмок, пока заполнил анкету целиком. Позднее он писал, что никогда так не уставал, исполняя в общем-то пустые формальности. Но зато визу ему дали, и вдобавок он получил целых два свободных дня, чтобы осмотреть все самое интересное в Сингапуре.
        Сингапур Верещагину очень понравился:
        «…красивый город, обстроенный  порядочными зданиями на многих улицах, а главное, с чудной растительностью, все украшающей, всему придающей сказочно интересный вид. Все эти пальмы всевозможных сортов, в больном чахоточном виде пленяющие нас в наших европейских оранжереях, тут буквально блещут красотой форм и красок. Зелень поразительно сильна и ярка – невидевшему трудно поверить…»
        С большим любопытством художник бродил по китайским кварталам, его очень интересовали тамошние жители, ведь позднее он собирался посетить и Китай. Верещагина более всего поразило феноменальное трудолюбие китайцев:
        «…Никаких передышек, никаких праздников на неделе у них не существует; китайцы работают круглый год, за исключением периода в пятнадцать дней, справляемого вслед за Новым годом…»
        Художник посетил и ботанический сад Сингапура, «красоту растительности которого трудно себе представить…»
Вдоволь нагулявшись по городу, Василий Верещагин, наконец, загрузился на пароход «Чинг-Мей», который отправился в рейс на Манилу.

Продолжение следует…

ЗАНИМАТЕЛЬНОЕ ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ: ЛИЧНОСТИ

БЕЗУМИЕ ВАСИЛИЯ ВЕРЕЩАГИНА

Часть 18. Россия: Русский Север-1


         Верещагин сам был родом с Вологодчины, и поэтому вполне логично, что в зрелом возрасте его потянуло в места, где прошло его детство. И на одном месте при всей его любви к своей молодой жене, дочке и новорожденному сыну, он усидеть по-прежнему не мог. Совершив несколько кратких вылазок в Вологодскую губернию в 1893 году, в начале лета следующего, 1894 года он решил совершить уже семейное путешествие по Северной Двине.
         В своих путевых очерках, изданных год спустя, он писал:
         «Мне давно хотелось ознакомиться с деревянными церквами на севере, из года в год бесцеремонно разрушаемыми; чтобы осмотреть те, к которым не нужно трястись по проселкам на телеге, я  решил построить себе барку и на ней спуститься до Архангельска…»
         Но похоже, что причиной, по которой он предпочел отправиться в путешествие по России, а не уехать в более далекие и экзотические края, был очередной финансовый кризис. Деньги, полученные после серии американских выставок и аукциона, по большей части ушли на строительство и обустройство дома, заказов Верещагин не брал из принципа, продажи картин случались редко и бессистемно. А вот на небольшой тур по Северной Двине при условии жесткой экономии вполне хватало.
         К путешествию Верещагин подготовился основательно, постарался обеспечить семье максимально возможный комфорт, все таки они с женой решили взять с собой и трехлетнюю Лидочку (младшего сына Васю, которому едва исполнился год оставили в Москве с нянькой у родственников). Он выехал в Сольвычегодск первым, разыскал там некоего Зотия Ивановича Фофанова, который был доверенным лицом одного из купеческих торговых домов Архангельска. Фофанова художнику порекомендовали знакомые, которые уверили Василия, что он – человек надежный и много за свои услуги не берет.
        Через Фофанова, у которого были обширные связи по всему региону, была заказана баржа-яхта с жилой комнатой и кухней. Комнату оборудовали максимально уютно: кровати с пологами, стены, обитые плотной материей, многочисленные шкафчики и полочки и даже окна, затянутые противомоскитной сеткой. Для кухни закупили достаточное количество припасов (мука, картофель, квашеная капуста, сухари, крупы), причем Фофанов помог Верещагину найти продукты наилучшего качества и по минимальным ценам. Также по его рекомендации был нанят и экипаж: слуга и повар Андрей, рулевой Гаврила Большой и матрос Гаврила Меньшой. Андрей был человеком старательным и расторопным, а вот оба Гаврилы несмотря на изрядный опыт по части речных плаваний отличались изрядной ленцой, и темпераментный Василий Васильевич периодически срывался на крик, пытаясь их торопить и подгонять.
         Когда все было готово, Василий вызвал из Москвы жену с дочерью, и 25 мая 1894 года яхта-баржа торжественно подняла паруса и отплыла из Сольвычегодска по Вычегде по направлению к деревне Котлас, возле которой Вычегда впадала в Северную Двину. Далее по Двине путешественники направились в сторону Архангельска и устья реки.
         Когда была такая возможность, Верещагин высаживался на берег или на небольшие островки, рыбачил, охотился или же просто покупал улов у рыбаков. Однажды он даже ввязался в дискуссию с местными по поводу качества стерляди. Рыбаки уверяли, что самая лучшая стерлядка их, двинская, мягкая, нежная и вкусная. Верещагин стоял за честь родной шекснинской стерляди, водившейся рядом с его родным Череповцом:
        «- Уж наша стерлядь известная, первая. Где шекснинской до двинской, - уверял один из рыбаков.
         - Нет, шекснинская лучше, - упорствовал художник.
         - Да хоть в Петербурге спросите…»
         Цены на рыбу и на все остальное скрупулёзно зафиксированы в дневниках художника: три стерлядки шли за полтора рубля, свежая семга за тридцать пять, тридцать и даже двадцать копеек, если улов был большой. Курица в тех краях стоила гривенник, а кувшин молока – серебряный пятак.
         Яхта-баржа медленно и не без приключений шла по Двине. Иногда идти под парусом мешал встречный ветер, иногда приходилось пережидать, когда пройдут плоты или большие баржи, поскольку судно Верещагина было слишком неповоротливым для резких маневров.
         Все эти остановки художник использовал, чтобы общаться  с местными жителями, изучать окрестные деревянные церкви, и, разумеется, зарисовывать все, что казалось ему  интересным и ценным. Верещагину очень нравилась деревянная резьба, украшавшая старинные храмы, простые тябловые иконостасы безо всякой мишуры и вычурного декора:
          «…Глаз меньше устает на таком иконостасе, чем на теперешних, сверху донизу разукрашенных и раззолоченных…»
          Местные священники жаловались художнику на то, что их земляки по-прежнему склонны к расколу, и зачастую достигнув зрелого возраста в 40-50 лет откровенно покидают лоно православной церкви и уходят молиться в вои тайные раскольничьи скиты. Но эти духовные проблемы волновали Верещагина гораздо меньше, чем то, что власти равнодушно относятся к разрушению старинных деревянных церквей, многие из которых можно было бы считать истинными памятниками допетровской Руси. Еще одна проблема (актуальная и в наше время) – «черные лесорубы», то есть бесконтрольная вырубка леса по берегам северных рек и перепродажа его за границу. Об этом Василий Васильевич даже написал письмо в «Новости и биржевую газету», которое, впрочем, осталось незамеченным властями.
           И Лидия Васильевна нашла на русском Севере кое-что любопытное и полезное для себя. Она очень заинтересовалась старинными песнями, бытовавшими в этом регионе. Поэтому на баржу во время каждой остановки приглашали певцов. Лидия Васильевна позднее писала, что «напевы оказались интересными, меланхоличными и, вероятно, старыми, но слова звучали явно по-современному». Часто компании певцов, выступавшие на барже, возвращались домой слегка (или даже не слегка) подвыпившими после угощения гостеприимных хозяев, и тогда их голоса, иногда действительно сильные и хорошо поставленные, разносились далеко над рекой.
         Лидия Васильевна записывала ноты и тексты, а Верещагин пришел к выводу, что песни русского Севера очень похожи на песни Центральной Индии, которые он в свое время слышал во время своих индийских путешествий.
        Иногда во время путешествия возникали по-настоящему опасные ситуации. Однажды, когда баржа только вышла из Пермогорья, сильный ветер начал прибивать ее к берегу, и туда же прибивало и два плота, которые шли рядом. Плоты прижимали баржу к крутому берегу и возникла реальная опасность столкновения. Баржа Верещагина шла на шестах, когда плотогоны начали кричать: «Задавим вас, задавим!»
          Люди с плотов бросились в лодки, перерезая барже дорогу и зачаливая на берегу канаты. Но весь экипаж баржи, включая и рулевого Гаврилу Большого, который вовремя проснулся, проявил необычайную энергию, налег на шесты и успел проскочить раньше плотов. Ситуация благополучно разрешилась.

Продолжение следует…