Category: образование

Category was added automatically. Read all entries about "образование".

ЗАНИМАТЕЛЬНОЕ ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ: ЛИЧНОСТИ

ПРОСТАЯ ИСТОРИЯ: ДМИТРО БЕЗПЕРЧИЙ
Часть 2.



Итак, в самом конце 1846 года Дмитрий Безперчий приехал в Нежин. Мне не удалось точно выяснить, была ли гимназия, в которой он начал работать, той самой Гимназией высших наук, где в своё время учился Николай Гоголь. Скорее всего нет, поскольку к 1840 году эта гимназия была преобразована в Нежинский юридический лицей. Но тем не менее, жизнь в городе, связанном с именем знаменитого писателя, не могла не повлиять на творческие интересы художника. Тем более, что еще учась в Петербурге, Безперчий входил в круг людей которые лично и довольно близко знали Гоголя. Его учитель Брюллов всячески поощрял иллюстрирование своими учениками произведений современных писателей, и поэтому ещё учась в Академии, Безперчий пробовал себя в этом художественном жанре. А уже в Нежине у него появилась идея выполнить целый цикл иллюстраций к разным произведения Гоголя, в том числе и к его знаменитым «Мертвым душам».

Дмитрий Безперчий. Иллюстрация

Несмотря на то, что он вышел из Академии дипломированным живописцем, постепенно его все больше увлекала графика, особенно работа акварелью. Ещё будучи студентом, приезжая во время летних каникул на родину, Безперчий начал делать зарисовки сценок из сельской жизни. Считается, что он был первым из украинских художников, кто вообще заинтересовался подобной народной тематикой. Его акварели очень хвалили. У него был хорошо поставленный академический рисунок и прекрасное чувство цвета, так что его работы отличались светлым почти прозрачным колоритом.

Здание Второй Харьковской гимназии (было разрушено во время Великой Отечественной войны)

Через два года Дмитрий Безперчий был переведен в Харьков, во Вторую мужскую гимназию. Очевидно, он сам подавал прошение о переводе, поскольку хотел перебраться поближе к своим родным, которые жили в Харькове. В этом городе он прожил всю свою оставшуюся жизнь.
Рисование не было основным и сколько-нибудь значительным предметом школьного курса, но Безперчий смог организовать занятия так, что этот предмет стал интересным и даже необходимым. Только с его приходом гимназисты узнали имена великих мастеров мирового искусства и познакомились с их творчеством. К тому же Дмитрий умел преподавать так, что рисовать у него начинали даже самые бесперспективные ученики. Ну а к одаренным детям он был особенно внимателен, бережно и заботливо растил из талант, обучал не только техническим приемам, но также стремился привить хороший вкус, чувство прекрасного.
Вообще, наверное, это самое важное, когда рядом с талантливым ребенком, родители которого не считают искусство чем-то серьёзным и особо не поощряют занятия им, все же находится проницательный человек, который в один прекрасный день скажет начинающему рисовальщику: «Да у вас талант, юноша. Не думали стать художником?»
Так, вероятно, случилось и с самым знаменитым в будущем учеником Дмитрия Ивановича, Генрихом Семирадским. Он поступил во Вторую харьковскую гимназию в 1857 году, когда ему уже исполнилось 13 лет, и только там под руководством Безперчего, он смог серьезно заняться рисованием, способности к которому обнаруживал с раннего детства. Его родители относились именно к тем людям, которые не воспринимали всерьез увлечение сына, а считали его обычным детским развлечением. Окончив гимназию, Генрих по настоянию отца, военного врача, даже поступил в Харьковский университет на физико-математический факультет. Но в конце концов, вполне успешно окончив курс, он переступил через родительские запреты и отправился учиться живописи в Петербург, очевидно, решившись, наконец, последовать советам своего учителя.

Генрих Семирадский

Позднее, уже став знаменитым художником, Семирадский так писал о своем первом учителе:
«…Я имел возможность на каждом шагу убеждаться в разумности принципов, которые мне привил Дмитрий Иванович, принципов настолько широких, что они делали возможным одновременное развитие воображения и техники, и требовали параллельных упражнений в рисунке, в живописи и в композиции. Вся моя последующая деятельность была основана на этих принципах…»

Среди других учеников Безперчего, которые также стали профессиональными художниками – Сергей Васильковский, Михаил Ткаченко, Владимир Беклемишев, Николай Сергеев.

Продолжение следует…

ИСТОРИЧЕСКИЕ АНЕКДОТЫ О ВЕЛИКИХ


Скульптурный портрет Георга Вильгельма Гофмана в его доме

Известный немецкий химик Август Вильгельм Гофман во время чтения своих лекций любил поразить слушателей каким-нибудь неожиданным и оригинальным сравнением. Так, рассказывая о специфическом запахе бензола, он небрежно бросал:
- Одна дама как-то сказала мне по-свойски, что он пахнет стиранными перчатками…
Но профессор так часто повторял эту фразу в университетской аудитории, что один из его студентов решил его разыграть. Когда в следующий раз Гофман начал рассказывать про бензол, шутник крикнул с места:
- Одна дама сказала мне, что бензол пахнет стиранными перчатками!
- Как? – не на шутку встревожился профессор. – Вы тоже ее знаете? А что она ещё вам сказала?

ЖЕНЩИНЫ В ИСТОРИИ И ИСКУССТВЕ

БЕЗУМИЕ ДЖОРДЖИИ О'КИФФ.
Часть 2. До Стиглица

Джорджия о'Кифф. Фотография Альфреда Стиглица 1918 г.

Покинув Лигу, Джорджия некоторое время подвизалась в нескольких нью-йоркских и чикагских журналах в качестве художника-иллюстратора, а потом, когда жить стало категорически не на что, решилась на самое ужасное с ее точки зрения: нашла работу учительницы рисования в своей старой школе Чатэм, где уже немного преподавала, ещё учась в старших классах.

Джорджия о'Кифф. Без названия. 1912-14

В 1910 году она тяжело заболела корью, и ей пришлось вернуться к родителям, чтобы восстановиться после болезни. Некоторое время она вообще не могла заниматься живописью, поскольку ее в буквальном смысле тошнило от запаха красок и растворителей.
Позднее ее состояние несколько улучшилось, и она продолжила обучение живописи, пройдя несколько курсов у Алана Бемента. Бемент познакомил ее с художественными и философскими теориями Артура Уэсли Доу, который полагал, что произведения искусства надлежит создавать, основываясь на личном опыте и восприятии в интерпретации объектов, а не пытаться копировать натуру. Джорджия очень прониклась этими идеями и постепенно ее работы стали все более склоняться а сторону абстрактного искусства.

Джорджия о'Кифф. Без названия. 1915

А дальше был Техас. Часто утверждается, что о'Кифф устроилась работать учительницей рисования в школе городка Амарилло. На самом деле она преподавала в Техасе не только там, но и в нескольких университетах, и даже руководила художественным отделением в одном из них. Конечно, для молодой женщины, которой тогда ещё не исполнилось и тридцать лет, это была совсем неплохая карьера, но всё-таки совсем не то, о чем она мечтала. Надо полагать, что иногда она в отчаянии думала, что ее сокурсник Юджин Спичер был прав, злобно предрекая ей такую печальную судьбу. Но деваться было некуда.

Джорджия о'Кифф. Без названия. 1915

Впрочем, постепенно Джорджия полюбила Запад с его безбрежным и безоблачным небом, бесконечными открытыми пространствами и неутихающим ветром. Местная природа оказалась для нее откровением и потрясением. И она начала рисовать совершенно иначе, чем в годы учебы. Это были самые простые чёрно-белые абстрактные композиции, основанные на ее личном восприятии элементарных геометрических форм, которые выполнялись углем.

Джорджия о'Кифф. Без названия. 1915

Некоторые из этих работ Джорджия отослала в Нью-Йорк своей подруге Аните Поллитцер, известному фотографу и убежденной суфражистке. Именно она и отнесла их своему хорошему знакомому Альфреду Стиглицу, скандальному фотографу, арт-дилеру и владельцу модной галереи «291», где Джорджия бывала ещё во времена своей учёбы в Нью-Йорке, но, конечно, лишь как посетитель.

Анита Поллитцер в 1920-х гг.

Увидев работы о'Кифф, Стиглиц был потрясен. Он нашел их «самыми чистыми, самыми прекрасными, искренними вещами». И тут же выставил десять рисунков Джорджии в своей галерее, даже не спросив ее разрешения. Он начал с ней переписываться, и Джорджия согласилась посылать ему свои новые работы, взяв с него слово, что он не будет их выставлять. Слово он дал, но держать его не собирался, и новые работы о'Кифф немедленно оказывались на стенах его галереи. Когда Джорджия узнала об этом, она пришла в ужас, но Стиглиц категорически отказался снимать ее работы из экспозиции.

Альфред Стиглиц в своей галерее "291"

Продолжение следует…

ЖЕНЩИНЫ В ИСТОРИИ И ИСКУССТВЕ

БЕЗУМИЕ ДЖОРДЖИИ О'КИФФ
Часть 1.

Джорджия о'Кифф. Фотография 1915 г.

Мне всегда казалось, что американкам на рубеже 19-20 веков было гораздо проще пробиваться искусстве, нежели уроженкам европейских стран или русским. Вероятно, в какой-то мере, возможно, это и так, но далеко не для всех. Все-таки девушка из состоятельной интеллигентной семьи, выросшая в большом городе (как, например, Мэри Кэссет), и дочь не слишком богатого фермера-алкоголика из Сан-Прери в штате Висконсин имели совершенно разные условия для творческого старта. Хотя…
Дочь владельца молочной фермы в штате Висконсин звали Джорджия Тотто о'Кифф. Она была вторым из семи детей Френсиса и Иды о'Кифф и первой девочкой. Отец Джорджии происходил из семьи ирландских эмигрантов, а мать – из венгерских. Причем ее отец, соответственно, дед Джорджии, Иштван Виктор Тотто, был венгерским графом, который приехал в Америку в 1848 году, видимо в связи с революционными событиями, случившимися в то время в Австро-Венгрии.

Сан-Прери. Современный вид

Джорджия родилась 15 ноября 1887 года и первые пятнадцать лет жизни провела в Сан-Прери. Там она ходила в школу в городской ратуше и вместе со своими сестрами Идой и Анитой брала уроки рисования у местной художницы-акварелистки Сары Манн. Затем ее отправили к тетке в Мэдисон (штат Висконсин), где она продолжила учиться в местной католической Академии Святого Сердца.
Пока она жила у тетки, ее родители продали ферму и перебрались в Вильямсбург в штате Вирджиния. У этого переезда было две причины: во-первых, мать Джорджии заболела туберкулезом и нуждалась в лечении, лучшем, чем то, что она могла получить в Сан-Прери. И, во-вторых, Френсис о'Кифф решил переквалифицироваться из фермеров в предприниматели и наладить производство бетонных блоков для строительства. Впрочем, особо в этом бизнесе он не преуспел.
Но, вероятно, переезд в относительно большой город и стал решающим моментом в выборе Джорджии своего дальнейшего жизненного пути. Рисовать ей всегда нравилось, а теперь она твердо решила стать настоящей профессиональной художницей, причем не какой-нибудь, а успешной и знаменитой. Она не питала иллюзий, понимая, что пробиться ей будет очень непросто, тем более, что в американских художественных кругах того времени полагали, что женщина-художница может лишь преподавать рисование в школе для девочек или же малевать цветочки, детишек или котят.

Джорджия о'Кифф. За столом. 1901-02 гг.

В 1903 году, в возрасте 16 лет Джорджия вернулась к семье и закончила среднее образование в местном епископальном институте Чатем, где учились и ее младшие сестры. Тогда она уже и сама начала преподавать рисунок в младших классах своей школы.
Впрочем, в первые месяцы занятий в Чатеме О’Кифф довольно успешно занималась ещё и музыкой и даже выступала в концертах. Но затем директриса Элизабет Уиллис оценила ее художественное дарование, и посоветовала не размениваться по мелочам. Будущую художницу одноклассники мгновенно прозвали «королевой мастерской».
В школе Джорджию вообще считали большой оригиналкой. Одна из ее одноклассниц, например, вспоминала: «Самое необычное в ней — абсолютная простота одежды… Эта сильная девочка знала, что ей подходит, и она не променяла бы это ни на что иное» (семья была небогатая, и на новые платья для дочерей денег явно не хватало).

Институт искусств. Чикаго (Художественная школа и музей)

В 1905 году Джорджия с рекомендательным письмом от миссис Уиллис отправилась в Чикаго и без проблем поступила в знаменитый Чикагский Институт искусств. Впрочем, проучилась она там ровно до первого занятия по натурному рисунку. Учащимся было предложено рисовать обнаженную мужскую натуру, и девушка в смущении сбежала сначала из класса, а потом и из Института вообще. Впрочем, восторженно настроенные биографы обычно утверждают, что Джорджии за пару месяцев учёбы просто наскучил консерватизм, царивший в этом учебном заведении.

Лига студентов-художников Нью-Йорка

Бежала она в Нью-Йорк, где в конце того же года поступила в Лигу студентов-художников Нью-Йорка. Это было альтернативное художественное учебное заведение, основанное в 1875 году слушателями и выпускниками Национальной академии дизайна, которых не устраивали тамошние принципы обучения.
Джорджия смогла проучиться там только три года, до 1908 года, на большее ее скромных сбережений и ещё более скромной помощи от родителей уже не хватило. Но было и ещё две причины, по которым она без колебаний оставила Лигу. Во-первых, это демонстративно пренебрежительное отношение со стороны коллег-мужчин. Несмотря на то, что в Лигу практически с момента ее создания на равных правах принимали и мужчин и женщин, но гендерный шовинизм в общении между художниками и художницами проявлялся очень отчётливо. Так, один из соучеников Джорджии, некто по имени Юджин Спичер прямо заявил ей: «Какая разница, как ты закончишь художественную школу. Я все равно стану великим художником, а ты отправишься преподавать рисование в школу для девочек». Любопытно, что имя этого самонадеянного типа сохранилось в истории только лишь благодаря его дурацкому высказыванию, которое записала обиженная Джорджия.

Джорджия о'Кифф. Натюрморт с зайцем и медным котлом. 1908

Вторая причина покинуть школу была более серьезной. Занятия в Лиге в основном были направлены на максимально точное копирование объектов изображения, что очень сковывало возможности учащихся. В конце концов, Джорджии начало казаться, что она задыхается от этих бесконечных деталей, которые требовалось кропотливо воспроизводить. И несмотря на то, что она считалась одной из лучших учениц и постоянно выигрывала в студенческих конкурсах, получая гранты и стипендии, она была рада пуститься в самостоятельное плавание.

Джорджия о'Кифф. Цветы в вазе

Продолжение следует…

ИСТОРИЧЕСКИЕ АНЕКДОТЫ О ВЕЛИКИХ

        Хотя лекции немецкого химика Роберта Бунзена были очень интересными, многие студенты прогуливали и их, предпочитая более увлекательные занятия. Поэтому в конце каждого семестра на экзамен к профессору приходили совершенно незнакомые ему молодые люди.
         - Что-то я вас не припомню, - сказал Бунзен одному из незнакомцев, пришедших на экзамен.
         - И я вас, господин профессор, - нашелся студент, - а все потому, что я сидел за колонной. Между нами говоря, ее место явно не в аудитории.
         - Возможно, что и так, - задумчиво согласился Бунзен. - Но никогда бы не догадался, что за этой колонной умещается столько людей!

ЗАНИМАТЕЛЬНОЕ ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ: СЮЖЕТЫ

ФЕРДИНАНД ХОДЛЕР. ВЫСТУПЛЕНИЕ ИЕНСКИХ СТУДЕНТОВ В 1813 ГОДУ. 1909

         Должна покаяться. В посте о «Мертвом Христе» Гольбейна я упомянула о втором гениальном швейцарском произведении, принадлежавшем кисти художника Фердинанда Ходлера, которое превыше прочих почитают его земляки. Увы, я положилась на свою память и переврала два важнейших факта, касательно картины Ходлера. Во-первых, ее точное название – «Выступление иенских студентов в 1813 году» (а не вовсе не «Восстание иенских студентов»). А во-вторых, несмотря на почитание этой картины в Швейцарии, она хранится в Германии, в университете города Иены (что вполне логично, хотя и жутко расстраивает швейцарцев).
         Итак, история «Выступления иенских студентов», оказалась довольно любопытной и драматичной, но самое главное в картине – это ее композиционное решение, абсолютно новаторское и необычное, которое стало образцом для очень многих монументальных работ художников 20 века.
         Картину, посвященную патриотическому порыву иенских студентов во время национально-освободительного движения Германии против Наполеона, Фердинанду Ходлеру заказал Иенский университет. Когда в 1909 году полотно доставили заказчикам в Иену, то все в городе восприняли это произведение с полным восторгом.
Но всеобщее восхищение длилось недолго. Через пять лет, в 1914 году началась первая мировая война. Германия произвела варварскую бомбардировку собора в Реймсе, и в ответ на этот акт вандализма швейцарская газете “Tribune de Genève” поместила письмо протеста, подписанное самыми известными деятелями культуры  и науки. Среди них была и подпись Ходлера. Сразу после этого, он стал врагом немецкой нации, его заклеймили как «предателя», «недостойного швейцарца» и «врага Швейцарии».
          На волне этих высказываний ректор иенского университета Эрнест Геккель предложил продать «Выступление студентов», а вырученные деньги раздать инвалидам войны или передать на иные военные нужды. До этого, правда, дело не дошло, и картину просто забили досками. Ее вновь раскрыли  только в 1919 году, когда после поражения в войне патриотический пыл у немцев несколько поубавился.
Итак, начав работу над заказом Иенского университета, Фердинанд Ходлер обратился к принципу повторности, который считал основополагающим для монументальной живописи. Он полагал, что повторяемость элементов в произведении помогает усилить производимое им впечатление:
          «…Если предмет приятен, то повторность умножает его прелесть, если он выражает печать и страдание, то она усиливает грустное чувство. Если материал отвратителен или уродлив, то повторность сделает его невыносимым…»
Этот принцип полностью воплощен в верхней части картины, где художник размещает шесть почти идентичных групп вооруженных людей. Их фигуры, словно замершие во время марша, одновременно и статичны, и как будто передают какое-то массовое поступательное движение не конкретных людей, но некоей человеческой общности.
          Кроме повторяемости элементов, Ходлер считал очень важным для монументальной живописи принцип симметричности, что также прекрасно видно на примере «Выступления студентов». Художник четко делит полотно пополам, причем по горизонтали. На картине практически отсутствует глубина заднего плана, фигуры персонажей похожи скульптурный фриз, к тому же практически отсутствуют индивидуальные характеристики героев.
          Нижнюю часть полотна художник делит еще и вертикально пополам, причем в каждой половине присутствуют три человеческие фигуры (из них по одной с каждой стороны частично скрыты за корпусами лошадей) и две лошади.
В последний период творчества (к которому относится и «Выступление иенских студентов») Ходлер считал, что в подобных монументальных композициях исключительно важная роль должна принадлежать контуру и линии:
«…контур человеческого тела зависит от движения, он сам по себе есть элемент прекрасного»
          В полной мере он использовал выразительные свойства контура для изображения не только шагающих фигур в верхней части картины, но также и показывая динамику фигур персонажей, готовящихся оседлать лошадей, в нижней части работы. Ходлер подчеркивает контурность изображений, облачая своих персонажей в черные одеяния. Ему удается сделать героев одновременно статичными и динамичными, как будто они артисты балета, фиксирующие свои движения, для того, чтобы подчеркнуть их значение.
          Картина практически монохромна, построена на контрасте черного и белого. Два более ярких пятна – это лошади рыжей масти, которые немного разбивают жесткую колористическую структуры работы.
В «Выступлении иенских студентов» Ходлер действительно создает идеальное монументальное произведение, где нет личностей и индивидуальностей,  есть некая человеческая общность, где отсутствует конкретное событие, но есть глобальный исторический процесс.
          P.S. Вероятно, многие вспомнят «Оборону Петрограда» Александра Дейнеки, где художник использовал/скопировал точно такую же композицию, при этом добавив в работу некоторую сюжетность и драматизм. 

ЗАНИМАТЕЛЬНОЕ ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ: ЛИЧНОСТИ

БЕЗУМИЕ НИКОЛАЯ НЕВРЕВА (И ЕГО 33 НЕСЧАСТЬЯ)

Часть 1.

         Иногда, когда начинаешь изучать биографию известной личности, поражаешься количеству бед, которые ему довелось пережить. Тогда невольно начинаешь думать, что удивительно не то, что такой человек чего-то в жизни достиг, а что он вообще смог выжить после всего, что ему пришлось пережить. Одна из самых мрачных биографий, пожалуй была у Николая Неврева. Он вообще был не самым знаменитым среди передвижников, но оставил после себя изрядное количество картин из русской истории и из купеческой жизни, так что они прекрасно вписались в школьные учебники в качестве иллюстраций. Так что имя художника можно и не знать, но вот картины «Воспитанница», «Торг. Из недавнего прошлого» или «Петр Первый в иноземном наряде», вероятно, вспомнят абсолютно все.
         Николай Неврев родился в довольно состоятельной купеческой семье в мае 1830 года, и первые годы своей жизни провел вполне благополучно в родительском доме в Замоскворечье с любящими отцом и матерью.Отец владел лавкой, которая приносила стабильный доход. Но все закончилось, когда мальчику исполнилось пять лет, и его отец Василий Неврев скоропостижно умер.
        Мать Николая, постаралась поскорее переложить бремя ответственности за бизнес, доставшийся ей в наследство, на своего отца, деда Николая, а тот оказался человеком крайне непрактичным, и к тому же пьющим. В итоге лавку пришлось продать, деньги также очень быстро закончились, а маленькому Коле с самого раннего детства пришлось стать свидетелем постоянных попоек своего дела и его приятелей.
         Мальчика отдали в Московское мещанское училище, но учился он очень плохо, постоянно безобразничал, и несколько раз оставался в классе на второй год. Так что в Училище, похоже вздохнули с облегчением, когда Николай достиг подросткового возраста и был не законных основаниях отчислен из учебного заведения. Единственное, что ему нравилось в школе, это были уроки рисования. Даже дома непоседливый ребенок мог часами рисовать и раскрашивать картинки.
         Так что, когда после отчисления, мать спросила у него, что же теперь с ним делать, он сразу ответил, что его нужно определить к живописцу учиться живописи. Такого художника, который брал учеников с проживанием, очень быстро нашли в том же Замоскворечье. Это был некий мастер Степанов, который в основном работал как иконописец, но также писал и заказные портреты.
         Мать часто навещала сына, и все это кончилось тем, что она вышла за Степанова замуж. Казалось, жизнь начинала налаживаться, но Степанов также как и дед Николая оказался натуральным алкоголиком, и очень скоро даже те крохи средств, которые еще оставались в семье, закончились. В итоге, Николай не столько учился у отчима, сколько бегал для него за водкой.
         Его мать, видимо, опасаясь, что парень тоже начнет прикладываться к бутылке (что было вполне реальной угрозой в такой среде), поспешила определить его в Строгановское училище. Несколько месяцев все было хорошо. Николай вполне освоился, начал учиться гравированию и увлеченно копировал известные картины и гравюры.
       Но однажды случилось настоящее несчастье, причем поводом для ситуации сал художественный талант Николая. Он исключительно точно скопировал женскую головку с какой-то гравюры, и его педагог-0немец сказал, что это невозможно, и что Неврев скорее всего свел рисунок на бумагу через стекло, а вовсе не нарисовал сам на глаз. Николай стоял на своем, и учитель заявил, что в конце недели в субботу его будут пороть за вранье. Неврев, которому к тому времени уже исполнилось семнадцать лет, решил не дожидаться унижения, и покинул стены Строгановки.
         Когда он вернулся домой, оказалось, оказалось, что в доме нет вообще ничего. Степанов умудрился пропить не только оставшиеся деньги, но и все более-менее ценное имущество:
         «…Бедность в доме была поразительная: часто в доме не было буквально ни крошки хлеба, случалось ложиться спать буквально голодным… раз в Светлое Воскресение за столом имели одну тюрю, т.е. молоко с хлебом – и ничего больше…»
         Степанов еще пытался работать. За портрет он просил 15 рублей, но когда получал задаток, то тотчас же все пропивал, а работа стояла. В доме Невревых в то время еще один художник-любитель, приятель Степанова, актер Иван Скотти, брат известного художника Михаила Скотти. В свое время он даже учился в Академии художеств. И вот в краткие периоды просветления, он показал Николаю как смешивать краски, готовить холст и писать в академической манере. В итоге, Николай стал заканчивать портреты, которые заказывали его отчиму, и у него даже стало очень прилично получаться.
        Как-то раз некий полковник Старов заказал Степанову портрет своей дочери. Этот Старов был чем-то вроде адвоката по гражданским делам, он занимался тем, что составлял различные ходатайства для судов и различных учреждений. Когда он пришел забирать портрет (законченный, разумеется, Невревым), то попросил молодого подмастерья срочно переписать для него какие-то важные бумаги. Оказалось, что постоянный переписчик полковника запил, а дело было очень спешное.
Николай проявил себя как блестящий каллиграф, да еще и не сделал ни одной ошибки в тексте (спасибо Мещанскому училищу).           В итого, полковник был настолько впечатлен, что предложил Невреву место постоянного переписчика, да еще и с регулярным жалованием. Естественно. Молодой человеек с радостью согласился. Пару лет он работал у Старова, а затем, когда ему исполнилось двадцать поступил, наконец, туда, куда и должен был – в Московское училище живописи, ваяния и зодчества.

Продолжение следует…

ИСТОРИЧЕСКИЕ АНЕКДОТЫ О ВЕЛИКИХ

      Немецкий врач Рудольф Вирхов очень любил задавать своим студентам неожиданные вопросы на экзаменах. Как-то раз он спросил у экзаменующегося:
        - Скажите, куда я попаду, если ножом вскрою это место? – и ученый дотронулся до груди студента.
        - Прямо в тюрьму, господин профессор, - не задумываясь ответил студент.

ИСТОРИЧЕСКИЕ АНЕКДОТЫ О ВЕЛИКИХ

      Однажды студенты решили разыграть своего преподавателя, известного французского естествоиспытателя Жоржа Кювье. На одного из них надели звериную шкуру, на голову – маску со страшной пастью и большими рогами, а к ногам привязали копыта. В таком наряде студент ввалился в кабинет своего наставника с криком:

           - Я тебя съем!

           Увидев его, Кювье громко рассмеялся и сказал оторопевшему студенту:

           - Я тебя не боюсь, чудовище! Ведь все копытные животные едят только траву.

ЗАНИМАТЕЛЬНОЕ ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ: ЛИЧНОСТИ

БЕЗУМИЕ ВАСИЛИЯ ВЕРЕЩАГИНА

Часть 1.

           «…Безнадежность полная, чтобы натура эта приняла когда-нибудь культурные формы в сношениях своих с обыкновенными смертными…» - так писал Павлу Третьякову Иван Крамской о Василии Верещагине.
        Конечно, никто не спорит, что человек, который избирает своей профессией производство иллюзии (а ведь именно так можно охарактеризовать любое творчество), должен отличаться от остальных людей. Без сомнения, он должен обладать гораздо более пластичной и восприимчивой психикой, чем это нужно для нормальной жизни, и не случайно, у творческих людей очень часто диагностирую различные пограничные психические состояния, которые лишь чуть-чуть не дотягивают до психиатрического диагноза.
           Очень интересна в этом смысле история Василия Верещагина, повествующая о том, как из вполне обычного нормального ребенка в силу наслоения различных обстоятельств вдруг получается художник в частности и очень своеобразная личность в целом.
           Ничто в начале его жизни не предвещало ничего неожиданного. Верещагины были достаточно состоятельными, хотя, возможно, и не слишком богатыми помещиками. Отец Василия, также Василий (почему-то в честь отца у них назвали не старшего, а второго сына) недолго был на гражданской службе, никакой карьеры не сделал и вернулся в свое поместье в Череповце Новгородской губернии (в настоящее время Вологодская область). Но, по крайней мере, долгое время он был уездным предводителем дворянства, что без сомнения, хоть немного, но подпитывало его нереализованные жизненные амбиции.
         Позднее Василий Васильевич так описывал своих родителей: «Отец был не блестящ, с довольно мещанским умом и нравственностью…Мать, полутатарка, была в молодости красива и всегда очень неглупа, нервна…»
           Хозяйство у Верещагиных было крепким, шесть деревень и четыреста крепостных. И крепостных своих они держали довольно жестко, хотя особо не зверствовали. Но высечь кого-нибудь на конюшне, отдать в солдаты или угрозами вытрясти весь установленный оброк до последней копейки, это у них было в порядке вещей.
           Всех своих сыновей отец и мать назначили к военной службе (возможно, то была нереализованная мечта их отца). Кроме того, учеба сыновей в военных учебных заведениях за казенный счет позволяла семье неплохо сэкономить. До семи лет Вася рос, особо не обременяемый интеллектуальными занятиями, «на приволье». Впрочем, одно ограничение все же в семье соблюдалось строго – господских детей максимально ограждали от общения с крепостными. Им не разрешалось играть с крестьянскими детьми, заходить в крестьянские избы или в усадебные помещения, где работали крепостные, даже заговаривать с домашними слугами. Единственным человеком из числа крепостных, с которым дети все же общались, была их няня.
           Впрочем, надо полагать, что когда хозяева и их слуги живут в столь тесном контакте, полностью ограничить отношения между ними просто нереально. Скорее всего Василий в детстве видел многое из того, чего ребенку видеть не стоит, во всяком случае по части телесных наказаний крепостных, которые, как водится, производились на конюшне.
           В семье Верещагиных и среди их соседей постоянно обсуждались проблемы с крепостными, их постоянные побеги, способы наказаний и т.д. А маленький Василий как страшную сказку на ночь слушал историю о том, как его двоюродного деда, который был известен тем, что постоянно насиловал своих дворовых девушек, убил его пастух, и о том, как после этого всех его крестьян били кнутом, пытали, а некоторых даже сослали в Сибирь. Это были жизненные реалии, которые, похоже, заложили основы весьма специфических особенностей психики будущего художника.
           Когда Василию исполнилось семь лет, его отправили в Петербург, где сначала год он учился в Александровском малолетнем корпусе в Царском селе (кстати там же лет на двадцать раньше учился еще один русский художник-маринист и флотский офицер Алексей Боголюбов), готовясь к поступлению в петербургский Морской кадетский корпус, а затем еще восемь лет – собственно в Морском корпусе, откуда он был выпущен в звании гардемарина флота.

           Жизнь в закрытых учебных заведениях, тем более военных, ни в какие времена не была для учащихся легкой и приятной. В Морском кадетском корпусе существовала и дедовщина в лице так называемых «старикашек», которые издевались над младшими насколько у них хватало извращенной фантазии, телесные наказания были законным воспитательным приемом, а унтер-офицеры и офицеры-воспитатели не гнушались не только рукоприкладством, но и взяточничеством.
           Конечно, школьники во все времена бывают разные: старательные и разболтанные, хорошие ученики и убежденные балбесы, хулиганы и тихони, - вероятно любому можно подобрать какое-то конкретное определение. А вот Василий Верещагин оказался перфекционистом, причем с самого раннего возраста. Он превосходно учился не только по гуманитарным, но и по техническим дисциплинам, был исключительно дисциплинирован, настойчив и самолюбив, и в то же время справедлив по отношению к своим однокашникам. В конечном счете он получил звание фельдфебеля и стал кем-то вроде старосты своего курса.
           И при этом перед начальством Василий никогда не выслуживался, на товарищей за их проделки не доносил, и даже вполне их разделял. Надо полагать, его уважали за храбрость при ответе за шалости перед вышестоящими лицами и за упорство в отстаивании собственного мнения.
Известна история о том, как гардемарины выпускного курса под руководством фельдфебеля Верещагина отмечали традиционный день равноденствия, по поводу которого в училище было принято устраивать шутовской маскарад.
           Ротному офицеру донесли о готовящемся безобразии, и он решил искоренить его радикально и заранее. Он без предупреждения ворвался в класс, где участники действа мастерили карнавальные костюмы (уже были готовы трезубец для Нептуна и остроконечный колпак, украшенный знаками зодиака, для Астролога), и бросил в печь все по его мнению непотребное, что попалось ему на глаза. Самым обидным было то, что сгорел колпак Астролога, к изготовлению которого Василий Верещагин лично приложил руку. Впрочем, многое из готовых костюмов и атрибутов гардемарины успели спрятать, а все, что ретивый командир уничтожил, быстро восстановили.
           Десятого марта, в день маскарада, Василий, который как фельдфебель имел собственную отдельную комнату, пригласил дежурного офицера Акулова выпить с ним чаю. Когда же тот пришел и приступил к трапезе, Василий под каким-то предлогом вышел из комнаты и запер там офицера, набросив для надежности еще и табурет на дверную ручку.
           Шествие гардемаринов началось из спальни выпускников. Участники, наряженный в разнообразные (и весьма смелые по замыслу) костюмы несли на носилках бога морей Нептуна, наряд которого состоял лишь из короны и прозрачной накидки, усеянной звездами. В остальном Нептун был голый. В правой руке он держал огромный золотой трезубец, а левой прикрывал причинное место. Замыкал шествие фельдфебель Верещагин.
           Участники шествия прошли через спальни всех учеников к залу младших гардемаринов. Это был единственный день в году, когда младшие учащиеся могли безнаказанно осмеивать и задирать старших. Наконец, в финальной точке шествия началось пародийное богослужение в честь повелителя морей Нептуна. Главную роль в нем играл Астролог, в тот раз его изображал князь Енгалычев.
           Судя по всему, в разработке сценария действа, гардемарины опирались на развлечения Всешутейшего собора Петра Первого. Вместо Библии курсанты использовали курс астрономии Семена Зеленого, а вместо священных песнопений положили на модный веселый мотив текст из своего учебника, а в промежутках радостно орали: «Равноденствие веселит гардемаринов!»
           Дежурный офицер Акулов, которому кто-то помог освободиться из заточения, был в ужасе, Он был возмущён и шокирован богохульной оргией (очевидно, его тоже ждали всяческие неприятности, за то, что недоглядел), но остановить веселящихся подростков уже не мог. Гардемарины довели действо до конца, сбросили, как это было принято, Нептуна с носилок на чью-то кровать и разбежались с веселыми воплями по зданию училища.
           На следующий день фельдфебеля Верещагина вызвали к ротному, и он получил там выговор (щедро приправленный ненормативной лексикой) за «паскудное и богохульное действо». Но традиция была соблюдена. Василий принял всю вину на себя, не выдал и не подставил никого из прочих учстников. Впрочем, он был лучшим учеником курса, и имел все основания предполагать, что к нему в отличие от некоторых его товарищей, отнесутся гораздо более снисходительно.
           Менее, чем через месяц Василий Верещагин блестяще сдал все выпускные экзамены, и 3 апреля 1860 года был официально произведен в гардемарины флота. В тот же день вместе со своими однокашниками он отметил этот торжественный момент в одном из петербургских ресторанов, где был единогласно признан хозяином вечера и усажен во главе стола на самое почетное место.
           А еще через несколько дней Василий подал рапорт с просьбой уволить его со службы «за болезнью, согласно его просьбе». В итоге, не прослужив во флоте ни единого дня, он вышел в отставку в звании «прапорщика ластовых экипажей», то есть в первичном общевойсковом звании, и совершенно об этом не сожалел. Его ждала иная жизнь…
           Впрочем, сам Верещагин спустя годы в целом довольно положительно оценивал годы своей учебы: «…сказать, что время корпусного обучения прошло для меня без пользы, несправедливо; работа головы по всем общеобразовательным наукам – а их было немало, так как на проверочном экзамене всплыли двадцать четыре (!) предмета, - развила и укрепила мышление; но, - я говорю обдуманно, - в общем, образование мое и должно было вестись при меньшей трате времени, например, на вязание морских узлов, изучение парусов и проч. с большею пользой для ума, сердца и таланта…»

           Продолжение следует…