Category: общество

Category was added automatically. Read all entries about "общество".

ЖЕНЩИНЫ В ИСТОРИИ И ИСКУССТВЕ

ТАЙНЫ МАРИИ МАЛИБРАН

Часть 4.

          Его звали Шарль Огюст де Берио, и он был скрипачом-виртуозом, уроженцем Бельгии. Его судьба складывалась непросто. Берио осиротел в девять лет, но его опекуном стал друг его отца, скрипач Жан Франсуа Тиби, который стал его первым учителем. В тот же год Берио дебютировал как солист на профессиональной сцене. В 1821 году, когда ему было 19 лет он совершенствовал свое мастерство, занимаясь с педагогами в Париже, а через три года уже получил статус придворного скрипача во Франции и вовсю гастролировал по Европе и США. Позднее он стал придворным скрипачом и на своей родине, в Бельгии, куда периодически наведывался с середины 1820-х годов.
          Именно в Бельгии, в замке Шиме он впервые увидел Марию Малибран. Это было в 1829 году, когда она отправилась в очередной гастрольный тур. Берио было 27 лет, Марии – 21, они оба молоды, красивы, талантливы и влюбляются друг в друга с первого взгляда. Судя по всему, их первая близость случилась чуть ли не в тот же вечер сразу после знакомства.
         Роман развивался бурно, Мария и Берио начали появляться на светских мероприятиях вместе, презрев все приличия, поскольку она формально еще была замужем за своим Малибраном. Но статус артистов был так высок, что общество смотрело сквозь пальцы на явное нарушение норм общественной морали.
          Откровенно против были только два человека. Во-первых. Генриетта Зонтаг, которая познакомилась с Берио еще раньше и тут же влюбилась в него. Судя по всему, она считала, что имеет на скрипача какие-то права, и бесилась, когда видела его с Марией. С учетом того, что они все посещали одни и те же светские мероприятия, ее едкие высказывания, спровоцированные ревностью, тут же становились достоянием прессы и развлечением публики, еще не знакомой с телевизионными ток-шоу и реалити-сериалами.
          Вторым противником отношений Марии и Берио был ее отец. Мануэль Гарсия, которого в Америке продолжали преследовать неудачи, все же вернулся в Европу. Последней каплей была история, когда на его труппу, отправившуюся на гастроли в Мексику, напали разбойники, которые отобрали у артистов абсолютно все, даже одежду. Мануэль Гарсия при этом не потерял присутствие духа, с ближайшей почты отправил послание детям в Париж, дождался денежного перевода и отплыл в Европу с первым подходящим кораблем.
          В 1829 году он уже пел в Лондоне, и тогда же состоялось его примирение с непокорной дочерью. Это случилось во время постановки «Отелло» Джоаккино Россини. Мануэль Гарсия пел Отелло, Мария – Дездемону. Кстати, Дездемона в опере Россини считалась одной из лучших ее партий. И вот, в финале спектакля перед глазами изумленной публики предстала комичная картина: отец и дочь, которая только что трупом лежала на полу, нежно обнимали друг друга, а щеки Дездемоны были черны от поцелуев линявшего мавра.
          Но гражданский брак своей дочери Мануэль Гарсия все же не одобрял. Он так и не дождался ни развода и официального второго брака своей дочери, ни рождения внуков. Мануэль Гарсия умер в 1832 году в Париже, ему было 57 лет.
          Это случилось 2 июня 1832 года, когда Мария была в Италии, на очередных триумфальных гастролях. Мануэль Гарсия неожиданно заболел, и после недолгой болезни скончался. Глубоко опечаленная, Мария поспешно возвратилась из Рима в Париж и вместе с матерью занялась устройством дел. Но теперь у нее был мужчина, на которого можно было положиться. Берио помог осиротевшей семье Марии, ее матери и сестре, переехать в Брюссель, и устроил их в своем особняке в предместье Иксель. Этот элегантный дом в неоклассическом стиле, с двумя лепными медальонами над колоннами полуротонды, служившей входом, Шарль Берио построил сам. Между прочим, теперь улица, где находился этот дом, носит имя Марии Малибран.
          А 12 февраля 1833 года в Париже Мария родила сына. Хотя они с Берио еще не могли пожениться, поскольку бракоразводный процесс с Малибраном все больше затягивался, мальчик получил имя своего отца, Шарль Вильфрид де Берио. Кстати, он тоже стал музыкантом, только не скрипачом, как отец, а пианистом, причем весьма успешным и знаменитым, особенно как педагог. Между прочим, сын Марии Малибран и Шарля де Берио был учителем Мориса Равеля.
          Мария, родив ребенка и оправившись от родов, летом 1833 года снова отправилась на гастроли в Лондон, где познакомилась с Винченцо Беллини. А в 1834 году у нее был грандиозный тур по городам Италии: Болонья, Милан, Форенция, в котором она участвовала со своей кузиной Хосефой Руис Гарсия, также колоратурным меццо-сопрано.
          В 1835 году  у нее было очередное итальянское турне, на сей раз Венеция и Неаполь. Как раз тогда из Америки пришла радостная весть о том, что ее развод с Эженом Малибраном, наконец-то состоялся официально. На подъеме она отправилась петь в Ля Фениче, и тут выяснилось, что владельцы театра вынуждены его закрыть, поскольку обанкротились. Мария мгновенно сориентировалась и организовала благотворительный концерт для спасения театра, а когда вырученных средств не хватило, добавила и свои личные сбережения. Фактически, она выкупила венецианский театр Ля Фениче у кредиторов, и он в очередной раз действительно возродился как феникс из пепла.
          Мария была одной из немногих неитальянок, которым удалось покорить итальянскую оперную сцену, и которых вообще приняла придирчивая итальянская публика. Поэтому неудивительно, что в 1834 году ее пригласили петь в Ла Скала.

Продолжение следует…

ЖЕНЩИНЫ В ИСТОРИИ И ИСКУССТВЕ

ТАЙНЫ МАРИИ МАЛИБРАН

Часть 3.

          К началу 1828 года Мария Малибран добралась, наконец, до Парижа, который могла бы считать своей родиной, поскольку родилась она именно там, и устроилась на первое время в доме сестер своего мужа. Это свидетельствует о том, что Мария все-таки не сбегала от Малибрана тайком, а как-то договорилась с ним. Правда, золовки бдительно за ней следили, что сильно тяготило девушку, которая не могла в их доме почувствовать себя полностью свободной. Мария даже жаловалась мужу в письмах:
          «…если бы у меня были намерения сделать что-то дурное или поддаться соблазну, то ты немедленно оказался бы здесь, рядом со мной, и Отец Небесный тоже оказался бы здесь, чего бы это ни стоило!.. Я желаю лишь того, что хорошо. Даже если ангелы небесные придут искушать меня, я буду сопротивляться, как святой Антоний…»
          Но при этом Мария развила бурную деятельность, нашла нужных людей, в частности Николя Буйи, известного парижского литератора и друга ее отца, и уже в середине января (14 января) состоялся ее дебют на парижской сцене, в концертном зале на улицы Блё. Это была в то время стандартная практика, когда в качестве представления новой звезды устраивался ее концерт-бенефис. Мероприятие имело благотворительны характер и было организовано в пользу певца Галли.
          В программу вошли несколько актов из «Семирамиды» Россини, два акта из «Ромео и Джульетты» Шекспира (то есть не из оперы, а из самой трагедии) и один - из «Севильского цирюльника». В «Семирамиде» Малибран пришлось петь вместе со знаменитым контральто Бенедеттой Пизарони и с великолепным колоратурным сопрано Генриеттой Зонтаг, чья слава тогда была уже в самом зените. Фактически это было начало знаменитых вокальных состязаний Зонтаг и Малибран, которые держали в напряжении всю Европу целых три года. Мария с честью вышла из этого испытания, а концерт положил начало ее всемирной славе. Успех пришел к ней в течение одного вечера и больше никогда ее не покидал. А в «Ромело и Джульетте» она играла с не менее знаменитой ирландской актрисой Хариэт Смитсон (первой женой Берлиоза).

          Тогда же Мария возобновила детскую дружбу с некоей Мерседес, которая теперь стала графиней Мерлен, поскольку вышла замуж за графа и генерала Кристофа Мерлена. У Мерседес был модный салон на улице Бонди, где бывала вся интеллектуальная элита Парижа (Жорж Санд, Оноре де Бальзак, Проспер Мериме и Джоаккино Россини), и Мария несколько раз там пела. Через Мерседес Мария попала в салон герцогини дю Берри в Тюильри, и таким образом вошла в великосветские круги.
          После триумфа на бенефисе, Марии тут же предложили ангажемент в Гранд-Опера. Некоторое время она пела там, но потом предпочла перейти в Итальянскую оперу. Говорят, что ей не понравилась атмосфера в Гранд-Опера, но есть версия, что Итальянская опера просто предложила ей больше. Там ей заплатили 75000 франков за сезон. Публика носила Малибран на руках, а она вполне искренне завидовала своей сопернице Генриетте Зонтаг. Как-то раз на светском рауте она пожаловалась некоему Легувэ, своему приятелю:
          «Ах, если бы у меня был такой голос, как у нее!» - воскликнула она однажды на светском рауте, когда речь зашла о Зонтаг. Учтивый кавалер, желая сделать Марии комплимент, возразил, что голос-то у немки бесспорно хороший, но в нем нет души. Но Мария с этим решительно не согласилась: «Скажите лучше — в нем нет страдания! Несчастье Зонтаг в том, что она знает только счастье. Я превосхожу ее в одном — в страданиях». Легувэ позднее писал: «Зонтаг пела так, что казалось, будто вырывающиеся из ее горла звуки искрятся и переливаются, возникало ощущение, будто это волна света. Голос Малибран напоминал драгоценнейший металл, золото, но золото это приходилось извлекать из недр земли... И как любой металл его надо было ковать, выравнивать, придавать ему с помощью молота гибкость…»
          В общем, карьера у Мартии Малибран складывалась просто блестяще. Когда она начала петь в Итальянской опере, она списалась с братом, и он приехал в Париж и стал выступать вместе с ней. С отцом же они по-прежнему были в очень плохих отношениях. Мануэль Гарсия в Америке бедствовал, но категорически отказывался принимать помощь от непокорной дочери (при этом на грань выживания он поставил и мать Марии, и ее младшую сестру).
          В Париже у Малибран появились и другие подруги, помимо графини Мерлен, она начала вести светскую жизнь, бывать на балах и приемах, что ужасно не нравилось сестрам ее мужа, которые постоянно читали ей нотации по этому поводу. Одна из ее новых подруг, графиня де Беррио,у которой  в замке Бризе в Турени Мария провела три месяца, отдыхая после окончания сезона в Итальянской опере, посоветовала ей перевернуть, наконец, страницу жизни, связанную с Малибраном и его семейством, и начать все с чистого листа.
          Мария послушалась мудрого совета, и по возвращении в Париж съехала от золовок и поселилась в доме на Рю д'Артуа, у мадам Нальди, которая вскоре стала ее импрессарио.

Продолжение следует…

ЖЕНЩИНЫ В ИСТОРИИ И ИСКУССТВЕ

ТАЙНЫ МАРИИ МАЛИБРАН

Часть 2.

          В Нью-Йорке Мария Гарсия сразу же приобрела массу поклонников своего таланта, но не меньше оказалось и страстных воздыхателей. Самым настойчивым из них оказался поэт Фиц-Грин Халлек, друг Фенимора Купера, который присутствовал на премьере «Севильского цирюльника». К ухаживаниям поэта Мария осталась равнодушна, да и ее отец его не одобрил.
          А потом объявился Эжен-Александр Малибран, состоятельный  банкир.  Обычно пишут, что это был пожилой человек или даже старик, но на самом деле Малибрану было всего сорок пять (он был на 6 лет младше отца Марии). Конечно, разница в возрасте была весьма приличной -  26 лет. Он ухаживал за девушкой четыре месяца, действовал в лучших традициях классического конфетно-букетного периода, при каждом визите не забывая захватить с собой букет и шоколад. Далее последовало предложение руки и сердца, которое было благосклонно принято.
          До сих пор точно неизвестно, почему Мария согласилась на этот брак. На тот счет существуют две версии, которые в некотором смысле не противоречат одна другой. В первом варианте утверждается, что Эжен Малибран, покоренный красотой и талантом Марии, в основном обхаживал не девушку, а ее отца, и тот сдался, когда жених предложил за руку Марии 100 тысяч франков двумя равными траншами.
          По второй версии, брак организовала сама Мария, которая находилась в постоянном конфликте с отцом-тираном, и таким образом попыталась избавиться от его власти, сочтя, что со влюбленным в нее мужчиной ей будет проще договориться. А чтобы отец особо не возражал подговорила Малибрана предложить ему деньги.
          Во всяком случае, 26 марта 1826 года восемнадцатилетняя Мария Гарсия стала Марией Малибран, и переехала в загородный дом своего мужа. Между прочим, хотя о Малибран действительно пребывал тогда в довольно приличной физической форме, поскольку научил свою молодую супругу плавать и ездить верхом. С этого момента лошади стали ее второй страстью после пения.
         Довольно скоро выяснилось, что финансовые дела Эжена Малибрана находятся в весьма скверном состоянии. Он был практически разорен, и Марии ничего не оставалось, как снова вернуться на сцену. Впрочем, этому она была только рада, поскольку сельская идиллия ей уже успела несколько надоесть. Мария на сей раз сама очень быстро собрала труппу и начала ставить на сцене Боури-театра легкие французские и английские музыкальные комедии, которые воспринимались публикой еще лучше, чем серьезные итаьянские оперы. Успех снова был грандиозным, и Мария очень быстро смогла оплатить практически все долги своего мужа.
          Но Эжен Малибран умудрился опять влезть в долги, и Мария, чтобы помочь супругу, помимо театра, начинает петь в церкви, а также принимает приглашение и уезжает на гастроли в Филадельфию.
          Но на этот раз все оказывается бесполезным. Долги растут, кредиторы бегают по судам, и в 1827 году Эжен Малибран разоряется окончательно, а Мария, попутно разругавшись с отцом, долги которого ей тоже пришлось оплачивать, решает вернуться в Европу. Пережив ужасный шторм, во время которого у корабля, на котором она плыла, сломалась мачта, 28 ноября 1827 года, Мария Малибран высадилась, наконец в Гавре. Ей было 19 лет. От прежней жизни у нее остался голос, талант и фамилия почти бывшего мужа.

Продолжение следует…

ИСТОРИЧЕСКИЕ АНЕКДОТЫ О ВЕЛИКИХ

АНТОН ЧЕХОВ (А.ЧЕХОНТЕ)

ГЛУПЫЙ ФРАНЦУЗ

Клоун из цирка братьев Гинц, Генри Пуркуа, зашёл в московский трактир Тестова позавтракать.

— Дайте мне консоме! — приказал он половому.

— Прикажете с пашотом или без пашота?

— Нет, с пашотом слишком сытно… Две-три гренки, пожалуй, дайте…

В ожидании, пока подадут консоме, Пуркуа занялся наблюдением. Первое, что бросилось ему в глаза, был какой-то полный благообразный господин, сидевший за соседним столом и приготовлявшийся есть блины.

«Как, однако, много подают в русских ресторанах! — подумал француз, глядя, как сосед поливает свои блины горячим маслом. — Пять блинов! Разве один человек может съесть так много теста?»

Сосед между тем помазал блины икрой, разрезал все их на половинки и проглотил скорее, чем в пять минут…

— Челаэк! — обернулся он к половому. — Подай еще порцию! Да что у вас за порции такие? Подай сразу штук десять или пятнадцать! Дай балыка.. семги, что ли?

«Странно… — подумал Пуркуа, рассматривая соседа. — Съел пять кусков теста и еще просит! Впрочем, такие феномены не составляют редкости… У меня у самого в Бретани был дядя Франсуа, который на пари съедал две тарелки супу и пять бараньих котлет… Говорят, что есть также болезни, когда много едят…»

Половой поставил перед соседом гору блинов и две тарелки с балыком и сёмгой. Благообразный господин выпил рюмку водки, закусил семгой и принялся за блины. К великому удивлению Пуркуа, ел он их спеша, едва разжёвывая, как голодный…

«Очевидно, болен… — подумал француз. — И неужели он, чудак, воображает, что съест всю эту гору? Не съест и трех кусков, как желудок его будет уже полон, а ведь придётся платить за всю гору!»

— Дай ещё икры! — крикнул сосед, утирая салфеткой масляные губы. — Не забудь зелёного луку!

«Но… однако, уж половины горы нет! — ужаснулся клоун. — Боже мой, он и всю сёмгу съел? Это даже неестественно… Неужели человеческий желудок так растяжим? Не может быть! Как бы ни был растяжим желудок, но он не может растянуться за пределы живота… Будь этот господин у нас во Франции, его показывали бы за деньги… Боже, уже нет горы!»

— Подашь бутылку Нюи… — сказал сосед, принимая от полового икру и лук. — Только погрей сначала… Что ещё? Пожалуй, дай ещё порцию блинов… Поскорей только…

— Слушаю… А на после блинов что прикажете?

— Что-нибудь полегче… Закажи порцию селянки из осетрины по-русски и… и… Я подумаю, ступай!

«Может быть, это мне снится? — изумился клоун, откидываясь на спинку стула. — Этот человек хочет умереть! Нельзя безнаказанно съесть такую массу! Да, да, он хочет умереть. Это видно по его грустному лицу. И неужели прислуге не кажется подозрительным, что он так много ест? Не может быть!»

Пуркуа подозвал к себе полового, который служил у соседнего стола, и спросил шёпотом:

— Послушайте, зачем вы так много ему подаёте?

— То есть, э… э… они требуют-с! Как же не подавать-с? — удивился половой.

— Странно, но ведь он таким образом может до вечера сидеть здесь и требовать! Если у вас у самих не хватает смелости отказывать ему, то доложите метрд’отелю, пригласите полицию!

Половой ухмыльнулся, пожал плечами и отошёл.

«Дикари! — возмутился про себя француз. — Они ещё рады, что за столом сидит сумасшедший, самоубийца, который может съесть на лишний рубль! Ничего, что умрёт человек, была бы только выручка!»

— Порядки, нечего сказать! — проворчал сосед, обращаясь к французу. — Меня ужасно раздражают эти длинные антракты! От порции до порции изволь ждать полчаса! Этак и аппетит пропадёт к чёрту, и опоздаешь… Сейчас три часа, а мне к пяти надо быть на юбилейном обеде.

— Pardon, monsieur, — побледнел Пуркуа, — ведь вы уж обедаете!

— Не-ет… Какой же это обед? Это завтрак… блины…

Тут соседу принесли селянку. Он налил себе полную тарелку, поперчил кайенским перцем и стал хлебать…

«Бедняга… — продолжал ужасаться француз. — Или он болен и не замечает своего опасного состояния, или же он делает всё это нарочно… с целью самоубийства… Боже мой, знай я, что наткнусь здесь на такую картину, то ни за что бы не пришёл сюда! Мои нервы не выносят таких сцен!»

И француз с сожалением стал рассматривать лицо соседа, каждую минуту ожидая, что вот-вот начнутся с ним судороги, какие всегда бывали у дяди Франсуа после опасного пари…

«По-видимому, человек интеллигентный, молодой… полный сил… — думал он, глядя на соседа. — Быть может, приносит пользу своему отечеству… и весьма возможно, что имеет молодую жену, детей… Судя по одежде, он должен быть богат; доволен… но что же заставляет его решаться на такой шаг?.. И неужели он не мог избрать другого способа, чтобы умереть? Чёрт знает как дешево ценится жизнь! И как низок, бесчеловечен я, сидя здесь и не идя к нему на помощь! Быть может, его ещё можно спасти!»

Пуркуа решительно встал из-за стола и подошёл к соседу.

— Послушайте, monsieur, — обратился он к нему тихим, вкрадчивым голосом. — Я не имею чести быть знаком с вами, но, тем не менее, верьте, я друг ваш… Не могу ли я вам помочь чем-нибудь? Вспомните, вы еще молоды… у вас жена, дети…

— Я вас не понимаю! — замотал головой сосед, тараща на француза глаза.

— Ах, зачем скрытничать, monsieur? Ведь я отлично вижу! Вы так много едите, что… трудно не подозревать…

— Я много ем?! — удивился сосед. — Я?! Полноте… Как же мне не есть, если я с самого утра ничего не ел?

— Но вы ужасно много едите!

— Да ведь не вам платить! Что вы беспокоитесь? И вовсе я не много ем! Поглядите, ем, как все!

Пуркуа поглядел вокруг себя и ужаснулся. Половые, толкаясь и налетая друг на друга, носили целые горы блинов… За столами сидели люди и поедали горы блинов, сёмгу, икру… с таким же аппетитом и бесстрашием, как и благообразный господин.

«О, страна чудес! — думал Пуркуа, выходя из ресторана. — Не только климат, но даже желудки делают у них чудеса! О страна, чудная страна!»

1886

ЖЕНЩИНЫ В ИСТОРИИ И ИСКУССТВЕ

СВЯТАЯ МЕЛАНИЯ И ЕЕ СВАДЬБА

         «Маланьины сборы:
         Наварила, ровно на Маланьину свадьбу,
         Наряжается, что Маланья на свадьбу.
         Деловая Маланья и к обедне с прялкой пришла…»
        Кто не слышал про Маланьин свадьбу, для которой соорудили пир на весь мир, ели две недели, да еще осталось. День святой Маланьи отмечали на Руси накануне прихода Нового года, то есть современного Старого Нового года, и обильное угощение ассоциировалось именно с этим праздником.  Русское национальное восприятие, во многом еще оставшееся языческим, включило день памяти святой Мелании в свой народный календарь, описав его специфику в приметах:
        «День прибывает на куриный шаг.
        Если в ночь ветер дует с юга – день будет жаркий и благополучный, если с запада – к изобилию молока и рыбы, а с востока – жди урожая фруктов».
        Но любопытно, что в истории святой, давшей имя новогоднему сочельнику, тоже была свадьба. Но все по порядку.
Мелания родилась в 383 году  в Риме. Ее отцом был  Валерий Публикола, происходящий из патрицианского рода Валериев. Он бы одним из богатейших людей Рима, имея владения в Риме, на Сицилии, в Испании, Галлии, Аквитании, Бретани и в Северной Африке. Мать девочки, Цеиония Альбина, из не менее знатного рода Цеиониев, впрочем, на дочь особого влияния не имела.         Главным человеком в жизни девочки была ее бабушка по отцу, также Мелания, убежденная христианка. Мелания Старшая, рано овдовев, дала обет целомудрия (немного нелогично), раздала свои богатства бедным и вела аскетический образ жизни в Иерусалиме, где основала женский монастырь, наездами бывая в Риме.
        Валерий Публикола, у которого не получилось обзавестись сыном, был убежден, что единственное предназначение его дочери заключается в том, чтобы родить ему внуков, дабы они продолжили его род. Поэтому, едва девочке исполнилось 14 лет, он выдал ее замуж. Надо полагать, что «свадьба пела и плясала» на весь Древний Рим.
        Молодой муж, которого звали Апиниан (или Валерий Апиниан), по своему происхождению полностью соответствовал требованиям придирчивого тестя, и возможно, был неплохим человеком, но совершенно несамостоятельным. Тестя он боялся больше всего на свете и ни за что не решился бы ему перечить. С самого начала совместной жизни Мелания, которая, как и ее бабушка дала обет целомудрия, умоляла супруга жить с ней в непорочности. Но под давлением Валерия Публиколы, Апиниан заставил Меланию заниматься с ним сексом, пока она не забеременела.
        Мелания родила девочку, и интимные отношения супругов продолжилась, потому что семье требовался наследник мужского пола. Мальчик, которого Мелания все-таки родила, умер сразу после родов. А через несколько месяцев скончалась и старшая девочка. Возможно, проблема заключалась в том, что супруги  были двоюродными братом и сестрой.
        После этого Мелания заболела (скорее всего, это были последствия тяжелой беременности и родов, а возможно, и послеродовая депрессия)  Апиниан, который может быть даже по-своему и любил Меланию, видя её страдания, дал, наконец, обет целомудрия, если она выздоровеет. И, что совершенно закономерно, она выздоровела (очевидно, гормональный фон пришел в норму). Апиниан честно исполнил обет, к великому сожалению Публиколы. Но здесь муж оставался непреклонен.
        Через несколько лет Валерий Публикола тяжело заболел, и лежа на смертном одре, он, наконец, попросил у Мелании прощения за то, что препятствовал ей в целомудрии, заклинал молиться за него и оставил дочери в наследство все свои владения.
        В 406 году Мелания и Апиниан увидели один и тот же сон: они карабкались на очень высокую стену, чтобы протиснуться в узкую дверь, ведущую в Царствие Небесное. Мелания рассказала об этом сне бабушке, а та посоветовала ей уехать из Рима в загородную резиденцию и постараться вести как можно более аскетичную жизнь.
        Вот тогда Мелания и Апиниани решили продать все свои владения в Италии, чтобы помочь нуждающимся, и переехать в Северную Африку. Родственники, что вполне объяснимо, отнеслись к этому решению очень плохо. Брат Апиниана Валерий Север даже попытался воспрепятствовать этому, подавая иски в трибуналы (вполне современный способ). Как выяснилось позднее, проблемы начались не только у родственников.
        Мелания попросила помощи у тёщи императора Гонория, Серены. Серена употребила все свое влияние, и, в конце концов, имущество Мелании было распродано. Эта распродажа была настолько огромной, что дестабилизировала экономику Западной Римской империи в критический момент, когда существовала острая необходимость в денежных ресурсах для финансирования армии для борьбы с готами Алариха. Серену за ее помощь Мелании позднее объявили предательницей Рима и казнили по приговору Сената.
        На деньги, вырученные от продажи имущества, Мелания помогала многим бедным и больным людям, улучшала условия заключенным, выкупила из неволи множество рабов. А также значительная часть ее средств была направлена на помощь церквям и монастырям, особенно  в Палестине, Сирии и Египте. В общем. Мелания постаралась облагодетельствовать абсолютно всех, употребив на это существенную часть своих доходов, сопоставимых с государственным бюджетом всей Римской империи.
        В 410 году начался новый этап вторжение Алариха в Италию, но Мелания с мужем, матерью и бабушкой успели сбежать в Северную Африку. По дороге им пришлось искать убежища на острове Липари, жители которого очень страдали от набегов пиратов, наводнивших Средиземноморье. Мелания фактически выкупила покой для островитян, отдав пиратам весьма приличную сумму.
        После этих приключений, семейству все-таки удалось добраться до Африки, где они поселились в своем имении в Тагасте (Нумидия), которое они предусмотрительно не стали продавать. Там они познакомились и подружились с Блаженным Августином. А Мелания продолжила свою благотворительную деятельность. Она основала в Тагасте два монастыря и по-прежнему щедро помогала бедным и больным. В промежутках между своей бурной общественной жизнью, она молилась и постилась.

        В 417 Мелания переезжает в Палестину вместе с мужем и матерью. Следующие 22 года она прожила в Иерусалиме. Разумеется, заниматься благотворительностью она продолжила и там. Деньги от продажи итальянских имений к тому времени уже закончились, но оставались владения в Испании. Мелания продала и их, и этого хватило не только для помощи бедным, но также и для основания большого монастыря близ горы Елеонской. Здесь она познакомилась с Иеронимом Стридонским и стала его верной сподвижницей.
        Особое удовольствие Мелания находила в посещениях отцов-пустынников, ее очень впечатляла простота их аскетичной жизни.
        Мать Мелании Альбина умерла в 431 году, а в 436 году Мелания отправился в Константинополь, чтобы присутствовать при крещении ее богатого дяди Руфия Антония Агриппина Волузиана, находящегося при смерти, и пожелавшего умереть христианином (и новое наследство не помешало).
        В 437 году императрица Элия ​​Евдокия, супруга императора Феодосия II, совершила паломничество в Иерусалим и обратилась к Мелании за советом, как именно ей лучше помочь церквям и монастырям святого города. Разумеется, Мелания постаралась направить энтузиазм своей высокопоставленной подруги в правильное русло.
        В декабре 439 года, предчувствуя скорую смерть, Мелания едет в Вифлеем, чтобы принять участие в Рождественской службе. 31 декабря Мелания спокойно умирает в возрасте 56 лет, произнеся перед смертью слова: «Как угодно было Господу, так и сделалось».
        День ее памяти, празднуемый в день ее кончины, по воле случая совпал с кануном Нового года, и превратился в славянских странах в Щедрый вечер. День святой Маланьи был посвящён приготовлению к максимально обильному праздничному застолью, поскольку наши предки верили, что чем изобильнее и разнообразнее будет стол, чем радостнее и добродушнее будет застолье, тем более благополучным будет год. С Маланьей связывалось изобилие, праздничная одежда и большие приготовления. С учетом того, что святая Мелания была женщиной богатой и щедрой, эта мистическая связь не лишена определенного смысла.
        В общем,
        «…Охала Маланья,
        Что уехал Ананья.
        Охнет и дед,
        Что денег нет…»

ЗАНИМАТЕЛЬНОЕ ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ: СЮЖЕТЫ

ЯН ВАН ЭЙК. ПОРТРЕТ ЧЕТЫ АРНОЛЬФИНИ

Часть 4.

         Эрвин Панофский, один из наиболее авторитетных искусствоведов 20 века, был приверженцем иконологии, то есть особого направления в искусствоведении, занятого глубинным изучением образно-символического содержания произведений изобразительного искусства (иначе говоря, он полагал, что любая деталь картины имеет особый смысл, а сумма этих смыслов дает разгадку всего произведения)
         И в отношении «Портрета четы Арнольфини» идея Эрвина Панофского заключалась в том, что на картине изображена не сцена помолвки, а сцена заключения брака.
         Панофский утверждал, что в 15 веке в Нидерландах для того чтобы заключить вполне законный брак вовсе не нужно было присутствие священника, а также не было необходимости отправляться для этого в церковь. Жениться можно было совершенно в любом месте, и для этого было достаточно произнести клятву супружеской верности в присутствии двух свидетелей (а иногда и без оных). Эти же свидетели были необходимы для заверения брачного контракта. Обычно после такого камерного бракосочетания на следующий день супруги вместе шли в церковь, что являлось доказательством того, что они стали мужем и женой.
        По мнению Панофского весь обряд состоял в том, что жених и невеста произносили слова обета, при этом жених, произнося слова клятвы верности, поднимал вверх руку с кольцом, которое являлось ее залогом. Кульминацией церемонии было соединения рук жениха и невесты. И таким образом, все детали на портрет четы Арнольфини вроде бы доказывают теорию Панофского. А сама картина в таком случае становится чем-то вроде живописного свидетельства о браке.
        Теория Панофского, конечно, очень логично объясняет все детали, укладывая их в единую систему. Но если не обращать внимания на авторитет ученого, очень скоро в ней начинают проявляться и некоторые прорехи. Во-первых, достоверного подтверждения того, что в католических Нидерландах 15 века не нужно было звать священника, чтобы вступить в брак, позднейшие исследователи не обнаружили. Откуда Панофский взял эту информацию, так и не ясно. В Средние века в королевских семьях существовала система «брака по доверенности», когда в случае если жених и/или невеста были слишком юны, их брак заключали представители их семей в отсутствие новобрачных.
        Но у Панофского получился какой-то брак «по договоренности», что-то вроде варианта современного гражданского брака. Кроме того известно (и этому как раз есть документальные подтверждения), что при бургундском дворе, с которым был тесно связан Ян ванЭйк, была распространена традиция произносить клятвенные обеты по любым поводам, а не только при заключении брака. К тому же на пальцах и Джованни Арнольфини, и его жены кольца уже есть, то есть на момент написания картины они уже определенно женаты.
        Вполне логично предположить, что Джованни Арнольфини просто поднял руку, чтобы поприветствовать своих знакомых (возможно, самого Яна ван Эйка и его супругу Маргариту), отражения которых видны в зеркале. Или же он в присутствии свидетелей поклялся перед супругой, что больше не будет ей изменять или что подарит ей новое колье к рождению их первенца.
         Лично я придерживаюсь мнения, что супруги Арнольфини, изображённые на картине, уже давно и прочно женаты. Комната, в которой они находятся, явно обжита семейной парой, в ней есть следы бытовой небрежности, вроде сброшенной в разных углах уличной обуви, смятой подушки или оставленных у окна апельсинов (кстати, исследователи предполагают, что это не привычные нам сладкие апельсины, которые в то время в Европе были практически неизвестны, а горькие плоды померанцевого дерева).
         И весьма вероятно, что художник изначально не ставил перед собой никаких сверхзадач, а всего лишь изобразил знакомую супружескую пару в привычной для нее домашней обстановке.
          Скорее всего, картина была действительно написана для Джованни ди Николао Арнольфини, и глубинный смысл, который все-таки вложил в нее художник,  заключался в воплощении идеи семьи как «малой церкви», чему способствовала и общая сосредоточенная серьезность жестов и поз персонажей. Хрупкость фигур мужчины и женщины, спрятанных под тяжёлыми объёмными одеждами как бы подчёркивают «предельную одухотворённость» героев, преобладающую над «телесным началом».

Продолжение следует…

ИСТОРИЧЕСКИЕ АНЕКДОТЫ О ВЕЛИКИХ

Для святочных посиделок и развлечений молодые люди иногда вскладчину нанимали пустующую избу или амбар. В них разыгрывали настоящие представления или сценки-импровизации, одной из самых популярных среди них была игра, которую с тем же успехом можно назвать и представлением, - «В кузнеца»:

«В избу… вваливается толпа парней с вымазанными сажей лицами и подвешенными седыми бородами. Впереди всех выступает главный герой – кузнец. Из одежды на нем только портки, а верхняя голая часть туловища разукрашена симметрично расположенными кружками, изображающими собой пуговицы. В руках у кузнеца большой деревянный молот. За кузнецом вносят высокую скамейку, покрытую широким, спускающимся до земли пологом, под которым спрятано человек пять-шесть ребятишек.

Кузнец расхаживает по избе, хвастает, что может сделать все, что угодно: замки, ножи, топоры, ухваты, и сверх того, умеет «старых на молодых переделывать». – «Не хочешь ли, я тебя на молодую переделаю», - обращается он к какой-нибудь девице не первой молодости. Та, разумеется, конфузится, и не соглашается. Тогда кузнец приказывает одному из ряженых стариков: «Ну-ка, ты, старый черт, полезай под наковальню, я тебя перекую!» Старик прячется под пологом, а кузнец бьет молотом по скамейке, и из-под полога выскакивает подросток.

Интерес игры состоит в том, что при каждом ударе у кузнеца сваливаются портки, и он остается совершенно обнаженным. Когда всех стариков перекуют на молодых, кузнец обращается к девушкам, спрашивая у каждой: «Тебе, красавица, что сковать? Тебе, умница, что сковать?» И каждая девица должна что-нибудь заказать, а затем, выкупая приготовленный заказ, поцеловать кузнеца, который старается при этом как можно больше вымазать ее физиономию…»

ИСТОРИЧЕСКИЕ АНЕКДОТЫ О ВЕЛИКИХ

         Из-за осады Флоренции в 1529 году богатый дворянин Пьерфранческо Боргерини покинул родной город и уехал в Лукку. Джованбаттиста делла Палла, купец, всегда мечтавший заполучить прекрасную обстановку из дома Боргерини, распорядился, чтобы все это имущество было вывезено, и жене Пьерфранческо на него заплатили. А сам Джованбаттиста намеревался забрать эти вещи наряду с другими с собою во Францию, куда он отправлялся. Но, когда Джованбаттиста явился в дом Боргерини, там его встретила жена Пьерфранческо Маргарита, которая осыпала его такими величайшими оскорблениями, какие только когда-либо кому-нибудь приходилось выслушивать:
         - Так-то, - кричала она, - ты, Джованбаттиста, подлейший перекупщик, трехгрошовый купчишка, смеешь обдирать всю обстановку покоев, в которых живет дворянин, смеешь грабить город, лишая его самых ценных и самых почтенных вещей, и делаешь ты это, как уже делал и раньше, чтобы разукрасить чужие страны и наших врагов? Не ты меня удивляешь, подлый человек и враг своего отечества, а удивляют меня отцы этого города, которые разрешают тебе столь омерзительные преступления. Эта кровать, за которой ты гонишься ради личной выгоды и жадности, - сколько бы ты не прикрывал свои подлые помыслы притворной жалостью, - эта кровать – мое брачное ложе, подаренное мне в день нашей свадьбы, в ознаменование которой мой  свекор Сальви и создал все это великолепное и царственное убранство; кровать эту я почитаю в память о нем и из любви к мужу и буду защищать ее до последней капли крови, ценой собственной жизни. Убирайся из этого дома, Джованбаттиста, вместе с этими грабителями, пойди к тем, кто послал тебя, позволив унести эти вещи из их родного гнезда, скажи им, что я не я буду, если допущу, чтобы отсюда вынесли одну-единственную вещь. А если те, кто доверился тебе, человеку ничтожному и подлому, хотят что-нибудь поднести французскому королю Франциску, пускай посылают из своих домов: из собственных комнат хоть всю обстановку вместе с кроватью. Если же ты будешь продолжать вести себя также нахально, ты об этом пожалеешь:  я тебе покажу, как люди вроде тебя обязаны уважать дом дворянина!
         И эти слова госпожи Маргариты, супруги Пьерфранческо Боргерини и дочери благороднейшего и мудрейшего гражданина Руберто Аччайуоли, женщины поистине мужественной и достойной своего отца, слова, выражавшие благородство ее смелого порыва и благородств ее духа, стали причиной того, что дороги вещи и по сю пору находятся в том же доме.

НА ЗЛОБУ ДНЯ


      Наша действительность не перестает удивлять. Раз в неделю включаешь за ужином телевизор и получаешь потрясающую новость о том, что на выставке современных российских художников в Екатеринбурге по требованию родителей, озабоченных нравственным воспитанием их чад, завесили тряпками и заклеили стикерами все наиболее вызывающие части обнаженной натуры. Такое впечатление, что даже видавшие виды журналисты, делавшие об этом репортаж были в шоке, показывая вполне невинную живопись классического вида, обклеенную уродливыми желтыми бумажками. Впрочем, лично меня уже ничто, похоже удивить не может. И эта история вспоминается как вполне логичное продолжение скандала с отказом продать томик Есенина старшекласснице, попыток замазать сигареты в зубах у Волка в мультфильме "Ну погоди", и многочисленных уголовных дел за пропаганду нацизма против пользователей соцсетей имевших неосторожность выложить или перерепостиить кадры из фильма "Семнадцать мгновений весны". Вопрос только в том, что будет дальше? Обнесут музеи колючей проволокой и будут пускать туда по предъявлению паспорта? Будут по наступлении совершеннолетия выдавать лицензию на разрешение заниматься сексом? А родителей, чьи дети потеряли невинность до наступления 18  (или 21 года) штрафовать и лишать родительских прав? Оденут все скульптуры в музеях и общественных местах в трусы и ночнушки?
      В бытность мою экскурсоводом мне приходилось регуляярно показывать группам озабоченных тинейджеров "Русскую Венеру" Кустодиева. Между прочим, после неизбежного хихиканья, как правило начинался вполне конструктивных разговор о понятии красоты вообще и представлении о ней конкретного художника, и о том, что вообще можно увидеть на картине помимо голой Ирины Борисовны Кустодиевой.
    И я вообще не очень понимаю, зачем на выставку современных художников водить маленьких детей, и к тому же в процессе посещения подгонять действительность под детское восприятие, а не наоборот, подготовить ребенка к выставке, если родителям непременно нужно этоему показать.