Category: путешествия

ЖЕНЩИНЫ В ИСТОРИИ И ИСКУССТВЕ

СВЯТАЯ МЕЛАНИЯ И ЕЕ СВАДЬБА

         «Маланьины сборы:
         Наварила, ровно на Маланьину свадьбу,
         Наряжается, что Маланья на свадьбу.
         Деловая Маланья и к обедне с прялкой пришла…»
        Кто не слышал про Маланьин свадьбу, для которой соорудили пир на весь мир, ели две недели, да еще осталось. День святой Маланьи отмечали на Руси накануне прихода Нового года, то есть современного Старого Нового года, и обильное угощение ассоциировалось именно с этим праздником.  Русское национальное восприятие, во многом еще оставшееся языческим, включило день памяти святой Мелании в свой народный календарь, описав его специфику в приметах:
        «День прибывает на куриный шаг.
        Если в ночь ветер дует с юга – день будет жаркий и благополучный, если с запада – к изобилию молока и рыбы, а с востока – жди урожая фруктов».
        Но любопытно, что в истории святой, давшей имя новогоднему сочельнику, тоже была свадьба. Но все по порядку.
Мелания родилась в 383 году  в Риме. Ее отцом был  Валерий Публикола, происходящий из патрицианского рода Валериев. Он бы одним из богатейших людей Рима, имея владения в Риме, на Сицилии, в Испании, Галлии, Аквитании, Бретани и в Северной Африке. Мать девочки, Цеиония Альбина, из не менее знатного рода Цеиониев, впрочем, на дочь особого влияния не имела.         Главным человеком в жизни девочки была ее бабушка по отцу, также Мелания, убежденная христианка. Мелания Старшая, рано овдовев, дала обет целомудрия (немного нелогично), раздала свои богатства бедным и вела аскетический образ жизни в Иерусалиме, где основала женский монастырь, наездами бывая в Риме.
        Валерий Публикола, у которого не получилось обзавестись сыном, был убежден, что единственное предназначение его дочери заключается в том, чтобы родить ему внуков, дабы они продолжили его род. Поэтому, едва девочке исполнилось 14 лет, он выдал ее замуж. Надо полагать, что «свадьба пела и плясала» на весь Древний Рим.
        Молодой муж, которого звали Апиниан (или Валерий Апиниан), по своему происхождению полностью соответствовал требованиям придирчивого тестя, и возможно, был неплохим человеком, но совершенно несамостоятельным. Тестя он боялся больше всего на свете и ни за что не решился бы ему перечить. С самого начала совместной жизни Мелания, которая, как и ее бабушка дала обет целомудрия, умоляла супруга жить с ней в непорочности. Но под давлением Валерия Публиколы, Апиниан заставил Меланию заниматься с ним сексом, пока она не забеременела.
        Мелания родила девочку, и интимные отношения супругов продолжилась, потому что семье требовался наследник мужского пола. Мальчик, которого Мелания все-таки родила, умер сразу после родов. А через несколько месяцев скончалась и старшая девочка. Возможно, проблема заключалась в том, что супруги  были двоюродными братом и сестрой.
        После этого Мелания заболела (скорее всего, это были последствия тяжелой беременности и родов, а возможно, и послеродовая депрессия)  Апиниан, который может быть даже по-своему и любил Меланию, видя её страдания, дал, наконец, обет целомудрия, если она выздоровеет. И, что совершенно закономерно, она выздоровела (очевидно, гормональный фон пришел в норму). Апиниан честно исполнил обет, к великому сожалению Публиколы. Но здесь муж оставался непреклонен.
        Через несколько лет Валерий Публикола тяжело заболел, и лежа на смертном одре, он, наконец, попросил у Мелании прощения за то, что препятствовал ей в целомудрии, заклинал молиться за него и оставил дочери в наследство все свои владения.
        В 406 году Мелания и Апиниан увидели один и тот же сон: они карабкались на очень высокую стену, чтобы протиснуться в узкую дверь, ведущую в Царствие Небесное. Мелания рассказала об этом сне бабушке, а та посоветовала ей уехать из Рима в загородную резиденцию и постараться вести как можно более аскетичную жизнь.
        Вот тогда Мелания и Апиниани решили продать все свои владения в Италии, чтобы помочь нуждающимся, и переехать в Северную Африку. Родственники, что вполне объяснимо, отнеслись к этому решению очень плохо. Брат Апиниана Валерий Север даже попытался воспрепятствовать этому, подавая иски в трибуналы (вполне современный способ). Как выяснилось позднее, проблемы начались не только у родственников.
        Мелания попросила помощи у тёщи императора Гонория, Серены. Серена употребила все свое влияние, и, в конце концов, имущество Мелании было распродано. Эта распродажа была настолько огромной, что дестабилизировала экономику Западной Римской империи в критический момент, когда существовала острая необходимость в денежных ресурсах для финансирования армии для борьбы с готами Алариха. Серену за ее помощь Мелании позднее объявили предательницей Рима и казнили по приговору Сената.
        На деньги, вырученные от продажи имущества, Мелания помогала многим бедным и больным людям, улучшала условия заключенным, выкупила из неволи множество рабов. А также значительная часть ее средств была направлена на помощь церквям и монастырям, особенно  в Палестине, Сирии и Египте. В общем. Мелания постаралась облагодетельствовать абсолютно всех, употребив на это существенную часть своих доходов, сопоставимых с государственным бюджетом всей Римской империи.
        В 410 году начался новый этап вторжение Алариха в Италию, но Мелания с мужем, матерью и бабушкой успели сбежать в Северную Африку. По дороге им пришлось искать убежища на острове Липари, жители которого очень страдали от набегов пиратов, наводнивших Средиземноморье. Мелания фактически выкупила покой для островитян, отдав пиратам весьма приличную сумму.
        После этих приключений, семейству все-таки удалось добраться до Африки, где они поселились в своем имении в Тагасте (Нумидия), которое они предусмотрительно не стали продавать. Там они познакомились и подружились с Блаженным Августином. А Мелания продолжила свою благотворительную деятельность. Она основала в Тагасте два монастыря и по-прежнему щедро помогала бедным и больным. В промежутках между своей бурной общественной жизнью, она молилась и постилась.

        В 417 Мелания переезжает в Палестину вместе с мужем и матерью. Следующие 22 года она прожила в Иерусалиме. Разумеется, заниматься благотворительностью она продолжила и там. Деньги от продажи итальянских имений к тому времени уже закончились, но оставались владения в Испании. Мелания продала и их, и этого хватило не только для помощи бедным, но также и для основания большого монастыря близ горы Елеонской. Здесь она познакомилась с Иеронимом Стридонским и стала его верной сподвижницей.
        Особое удовольствие Мелания находила в посещениях отцов-пустынников, ее очень впечатляла простота их аскетичной жизни.
        Мать Мелании Альбина умерла в 431 году, а в 436 году Мелания отправился в Константинополь, чтобы присутствовать при крещении ее богатого дяди Руфия Антония Агриппина Волузиана, находящегося при смерти, и пожелавшего умереть христианином (и новое наследство не помешало).
        В 437 году императрица Элия ​​Евдокия, супруга императора Феодосия II, совершила паломничество в Иерусалим и обратилась к Мелании за советом, как именно ей лучше помочь церквям и монастырям святого города. Разумеется, Мелания постаралась направить энтузиазм своей высокопоставленной подруги в правильное русло.
        В декабре 439 года, предчувствуя скорую смерть, Мелания едет в Вифлеем, чтобы принять участие в Рождественской службе. 31 декабря Мелания спокойно умирает в возрасте 56 лет, произнеся перед смертью слова: «Как угодно было Господу, так и сделалось».
        День ее памяти, празднуемый в день ее кончины, по воле случая совпал с кануном Нового года, и превратился в славянских странах в Щедрый вечер. День святой Маланьи был посвящён приготовлению к максимально обильному праздничному застолью, поскольку наши предки верили, что чем изобильнее и разнообразнее будет стол, чем радостнее и добродушнее будет застолье, тем более благополучным будет год. С Маланьей связывалось изобилие, праздничная одежда и большие приготовления. С учетом того, что святая Мелания была женщиной богатой и щедрой, эта мистическая связь не лишена определенного смысла.
        В общем,
        «…Охала Маланья,
        Что уехал Ананья.
        Охнет и дед,
        Что денег нет…»

ЗАНИМАТЕЛЬНОЕ ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ: СЮЖЕТЫ

КАСПАР ДАВИД ФРИДРИХ. ЗИМНИЙ ПЕЙЗАЖ И ЗИМНИЙ ПЕЙЗАЖ

         Наверное, это только немец способен сотворить из прелестного зимнего вида с симпатичными елочками философскую притчу с явным религиозным уклоном. И особым талантом в этом отношении отличался Каспар Давид Фридрих, создатель жанра философского пейзажа, где непосредственное наблюдение природы сочетается с духовным и мистическим переживанием увиденного.
         Две картины с одним совершенно неоригинальным названием «Зимний пейзаж» Фридрих представил в 1811 году на выставке в Веймаре. К этому времени он был уже признанным немецким художником, чьи картины приобретали и знатоки живописи, и коронованные особы, поскольку их отличало не только философско-романтическое отношение к окружающей действительности, но и патриотизм, столь ценимый в Германии во время оккупации войсками Наполеона.
         Предполагается, что обе картины составляют диптих, или, даже скорее дилогию, поскольку повествовательный момент играет в обеих работах исключительное значение и объединяет их единым сюжетом. На первый взгляд, картины могут показаться чересчур мрачными, и небрежно брошенный взгляд не обнаружит в них абсолютно ничего, то имело бы отношение к такому светлому и радостному празднику как Рождество Христово.
         На первой картине мы видим маленькую фигурку хромого юноши с костылями в руках, который с трудом бредет по заснеженному лесу. Лес этот более похож на место обитания какой-нибудь ведьмы, поскольку он состоит из нескольких обломанных стволов (или высоких пней) и двух корявых дубов, на которых еще сохранились увядшие бурые листья. Герой выходит из этого подобия лесной чащи на еще более трудную дорогу, лежащую через заснеженную равнину, край которой теряется за плотным серым горизонтам. Мы еще не знаем куда и зачем он идет в такую ужасную погоду по такой тяжелой дороге, но герой, тем не менее, кажется исключительно целеустремлённым. В целом картина оставляет ощущение тревоги и безнадёжности, словно герой по пути непременно погибнет, что он вообще никуда не дойдёт и сгинет в этом ведьминском лесу или рухнет посреди заснеженной равнины и не сможет подняться. Атмосферы безысходности в этой картине дополняет и почти монохромный колорит с преобладанием серых тонов.
        Но вот взгляд зрителя перемещается ко второму полотну, также «Зимнему пейзажу». На нем мы видим группу темно-зеленых сосен, слегка запорошенных снегом, между которыми стоит распятие. Оказывается, юноша шел именно сюда, вот он, дошел все-таки, и полулежит теперь в изнеможении, опираясь спиной на огромный камень. Но мы понимает, что цель его невероятно сложного пути теперь достигнута. Ведь шел он за исцелением, и исцеление получил, о чем недвусмысленно говорят костыли, отброшенные в сторону. Юноша шел в надежде на чудо, и чудо свершилось.
         Мистическую атмосферу дополняет почти импрессионистический силуэт огромного готического собора, который едва заметно проступает через голубовато-розовую предрассветную дымку. В отличие от большинства соборов на картинах Фридриха, это не руины, а величественный, неподвластный времени храм, истинный Дом Господень. Розоватый свет, мягко обволакивающий шпили собора символизирует бесконечную милость Господню, Божественную любовь, даруемую всякому, прибегающему к Нему, и способную развеять любую тьму и согреть в самую лютую стужу.
         Мистическая атмосфера полотна подчеркивается многозначностью использованных деталей. Например, готический собор словно парит в воздухе, и зритель невольно задает себе вопрос, действительно ли это реальная земна церковь или же райская обитель, возникающая в воображении исцелившегося путника. Судя по всему, более верным будет второй ответ, тем более, путник пошел не в храм, а остановился у распятия в лесу. И хотя вход в ограду храма отмечен низкими воротами, похоже, что это на самом деле – врата Рая, и юному путнику еще рано туда входить.
         Очертания высоких елей перекликаются с контурами собора, что придает деревьям дополнительное сакральное значение. Вечнозеленая ель может символизировать вечную жизнь, в которую последовал Иисус после Распятия и Воскрешения. И исцелившийся юноша в таком случае оказывается приобщенным к этим Святым Таинствам христианства.
         Вполне можно предположить, что герой картины Фридриха пришел к святому месту за исцелением именно в канун Рождества Христова, поскольку это время надежды и ожидания чуда. И чудо действительно произошло, причем практически на глазах у зрителя, о чем недвусмысленно сообщают зрителю брошенные костыли, которые еще не успело занести снегом.
         И разве не в этом и кроется пресловутый Дух Рождества?

          P.S. В 1827 году композитор Франц Шуберт сочинил цикл песен «Зимний путь» на стихи поэта Вильгельма Мюллера, опубликованные в начале 1820-х годах. В 24 песнях цикла единого сюжета нет, но в целом речь идет о бесцельном пути героя, бегущего от своих любовных страданий. Трудно сказать, были ли поэт и композитор знакомы с творчество Фридриха, который к середине 1820-х годов уже перестал выставляться и вообще практически был забыт публикой, но общая атмосфера песенного цикла, который сам композитор называл «венком жутких песен» очень созвучна атмосфере «Зимних пейзажей» Фридриха, особенно первого, более депрессивного.

ИСТОРИЧЕСКИЕ АНЕКДОТЫ О ВЕЛИКИХ

         Итальянский поэт Данте Алигьери, подвергшийся гонениям у себя на родине во Флоренции, был принужден перебраться в Верону. А там местный правитель уделял ему значительно меньше внимания, нежели своему шуту. Кто-то из друзей Данте, заметивший эту оскорбительную странность, выразил свое удивление поэту. Но Данте, улыбнувшись, ограничился кратким замечанием:
          - Но ведь это совершенно естественно – каждый более любит себе подобного.

ЗАНИМАТЕЛЬНОЕ ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ: ЛИЧНОСТИ

БИОГРАФИЯ В ДВУХ СЛОВАХ:
АНДРЕЙ РУБЛЕВ (между 1360 и 1370 – 1428)
         О жизни этого величайшего русского художника известно совсем немного. В летописях упоминается, что он был «чернецом», то есть монахом и перечисляются основные работы, в которых он принимал участие.
         Вероятнее всего Андрей Рублев родился в Московском княжестве (хотя есть также версия, что он является уроженцем Новгородского княжества) в конце 1340-х годов, но не позднее 1370 года. Его прозвище (не фамилия, разумеется!) «Рублёв»  скорее всего происходит от слова «рубель», то есть инструмент для накатки кож, из-за чего было высказано предположение, что он мог происходить из семьи ремесленников. Сохранилась икона, подписанная «Андрей Иванов сын Рублёв», и хотя подпись на ней явно была подделана позднее, но, возможно, она все-таки является косвенным свидетельством того, что отца художника действительно звали Иваном. Впрочем, если имя Андрей иконописец носил уже после того, как принял постриг, значит, на самом деле мы понятия не имеем, как именно его звали в детстве и юности. Но скорее всего по существовавшей в то время традиции оно также начиналось на «А». Неизвестно также, где и у кого он учился иконописи. На этот счет существуют только недоказанные версии и всевозможные домыслы
         По одной из версий предполагается, что монашеский постриг Рублев принял незадолго до 1405 года в Андрониковом монастыре при Андронике Московском с именем Андрей. Но тогда получается, что монахом он стал уже в достаточно зрелом возрасте 35-40 лет. И что он делал до этого времени совершенно неизвестно. Есть и вторая версия, согласно которой Андрей Рублев был пострижен в монахи в более молодом возрасте, и первоначально был  чернецом в Троице-Сергиевой лавре.
         Там его наставником в иконописи стал известный мастер Прохор с Городца, вместе с которым Рублев и был призван для работы в Благовещенском соборе Московского Кремля.
         Действительно, из летописных текстов известно, что в 1405 году вместе с Феофаном Греком и Прохором с Городца Андрей Рублев расписывал Благовещенский собор Московского Кремля (тогда он упомянут последним в перечне художников, то есть он был самым младшим из мастеров, если не по возрасту, то по статусу), в 1408 году с Даниилом Черным – Успенский собор во Владимире, а в 1424-1426 года – Троицкий собор в Троице-Сергиевом монастыре. В 1405 году он был приглашен в Спасо-Андроников монастырь также для исполнения живописных работ. Во всяком случае, именно с этого года он упоминается как монах Спасо-Андроникова монастыря. Любопытно, что если в 1405 году Рублев был почти что подмастерьем у своих наставников, то работы Рублёва во Владимире свидетельствуют о том, что всего три года спустя он уже считался зрелым мастером, стоявшим во главе созданной им школы живописи.
         Самое знаменитое произведение Рублева икона «Троица» была написана около 1411 года (по другой версии – в 1420-х годах)  для Троице-Сергиевой обители, которую в те годы восстанавливал после набега хана Едигея ее настоятель Никон Радонежский.
         Андрей Рублёв скончался во время морового поветрия (то есть эпидемии чумы) 17 октября 1428 года в Москве, в Андрониковом монастыре, где еще весной закончил свою четвёртую известную по летописям работу – фрески Спасского собора. Известно, что иконописца похоронили возле колокольни этого же собора. В 1993 году на территории монастыря проводились археологические раскопки, в результате которых был обнаружен древний престол Спасского собора и мощи, которые некоторые из исследователей сочли принадлежащими Андрею Рублеву. Впрочем, позднее было установлено, что это не так.
         Работы Рублева настолько высоко ценились в 15-16 веках, что на Стоглавом соборе 1551 годы они были признаны образцом для всех последующих иконописцев, то есть официально признаны иконописным каноном.
         В 1988 году Поместный собор Русской православной церкви канонизировал Андрея Рублева в лике преподобных святых (то есть угодивших Господу своим монашеским подвигом).

ЗАНИМАТЕЛЬНОЕ ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ: ЛИЧНОСТИ

БИОГРАФИЯ В ДВУХ СЛОВАХ:
ДИОНИСИЙ(около 1440 – 1502/08)
         О жизни Дионисия, который еще при жизни считался весьма талантливым и знаменитым живописцем, известно очень немного. Скудную информацию о нем можно разыскать в летописях и житиях русских святых. Все это связано еще и с тем, что работ Дионисия сохранилось очень мало.
           Возможно, он родился в 1440-х годах, и вышел из довольно привилегированной, но не чуждой искусству, среды, поскольку среди его предков упоминаются князья и даже некий живописец Петр-царевич.
         Известно, что в 1467-1477 Дионисий вместе со своим учителем Митрофаном работал в Пафнутьево-Боровском монастыре. Предполагается, что он выполнил иконостас для собора Рождества Богоматери, а также фрески. Эта его работа практически не сохранилась
         Позднее в 1481 году Дионисий участвовал в работах по росписи иконостаса для Успенского собора Московского Кремля. Видимо, он писал Деисус, праздники и пророков. Но эти иконы также не сохранились, во всяком случае, установить их судьбу исследователям так и не удалось.
         Многие произведения Дионисия, упоминаемые в летописях, погибли в пожарах, затерялись или были уничтожены еще какими-то способами. Уже в летописях часто высказывается сожаление о гибели «чюдных» икон и росписей Дионисия.
Упоминания о нем в исторических источниках искусствоведы собирали по крупицам. Дионисий были мирянином, поэтому о нем в летописях сообщали еще реже, чем об Андрее Рублеве.
         Есть сведения о работе Дионисия в Иосифо-Волоколамском монастыре, в Павлово-Обнорском монастыре (около 1500 года). В обеих обителях он писал иконы, которые также почти не сохранились.
         Самой знаменитой, последней и самой сохранившейся работой художника являются фрески храма Рождества Богородицы Ферапонтова монастыря, который он выполнил вместе с сыновьями Феодосием и Владимиром в 1500-1502 годах. Ферапонтов монастырь затерялся в лесах Новгородской области, поэтому, возможно он и сохранился во всей полноте. Всех исследователей и посетителей восхищали необыкновенно яркие краски и тонкий рисунок фресок.
         Дионисий был, без сомнения, очень талантливым художником, которого, к сожалению, почти забыли спустя совсем немного времени после его смерти.

ЗАНИМАТЕЛЬНОЕ ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ: ЛИЧНОСТИ

БЕЗУМИЕ ВАСИЛИЯ ВЕРЕЩАГИНА

Часть 26. Русско-японская война. Финал

        «С тяжелым сердцем приступаю я к последним строкам этих воспоминаний…» Так начинается рассказ Конан-Дойля «Последнее дело Холмса», и эти слова как нельзя лучше подходят для начала финальной главы истории жизни Василия Васильевича Верещагина, человека не менее замечательного, чем Шерлок Холмс, но при этом реально жившего на этой земле.
        Верещагин отпраздновал с семьей Рождество и Новый, 1904, год, раздарил детям, родственникам и друзьям подарки и сувениры, привезённые из Японии, много работал в мастерской, завершая начатые во время путешествия картины. Но похоже, что все это время он находился в состоянии тревожного ожидания, поскольку война с Японией казалась ему неизбежной, и неизвестна (а, может, и, наоборот, известна) была только точная дата ее начала.
        Ожидание тянулось чуть больше месяца, когда в ночь с 8 на 9 февраля, вероломно, без объявления войны, японская эскадра напала на русские корабли, стоявшие в Порт-Артуре. Война началась.
        А еще примерно через месяц, 28 февраля 1904 года Василий Васильевич Верещагин отправился на эту, последнюю в своей жизни войну. Почему он, уже весьма немолодой человек в возрасте за шестьдесят, это сделал, с одной стороны вроде бы вполне объяснимо, но с другой стороны по-прежнему кажется не совсем понятным. Так что попробуем разобраться в мотивах его поступков.
        Для начала, в это время у Верещагина опять начались финансовые трудности. Деньги, полученные за серию об Отечественной войне уже закончились, а чтобы поехать в Японию художнику опять пришлось влезть в долги и довольно существенные. Так что Верещагин, как он уже это делал, мог попытаться получить официальное назначение в качестве военного хроникера в русскую армию, ведущую боевые действия. Ему бы не отказали, разумеется, авторитет Василия Васильевича как художника-баталиста несмотря на все оговорки был в то время непререкаем. Это дало бы ему стабильное жалование и некоторые гарантии покупки его будущих картин на соответствующую тему, а также потенциальный выставочный тур по всему миру.
      Но, с другой стороны есть подтвержденные данные, что когда в известном периодическом издании «Новости и биржевая газета» узнали о намерении  Василия Верещагина направиться в Порт-Артур, его редактор, хороший знакомый Верещагина, Осип Нотович от имени газеты предложил художнику стать собственным военным корреспондентом с ежемесячным гонораром в 5000 рублей, что было запредельной суммой для того времени (работая репортером на Нижегородской ярмарке в 1898 году Максим Горький получил за все гонорар в 100 рублей, что позволило ему жениться и снять целый дом в центре Нижнего).
        Так вот, якобы не желая связывать себя обязательствами перед работодателем в лице газеты, Василий Верещагин вежливо отказался от этого крайне заманчивого предложения, обещал иногда присылать Нотовичу материалы с Дальнего Востока, и предпочел отправиться на войну, оставив семью в крайне затрудненном финансовом положении и без особых перспектив на стабильные доходы в будущем.
         Незадолго до начала войны, Верещагин несколько раз писал военному министру А.Н.Куропаткину, высказывая идею, чтобы тот предложил царю свою кандидатуру в качестве главнокомандующего русской армией на Дальнем Востоке во время боевых действий. Причем сам художник предполагал служить при Куропаткине в качестве ординарца, и это было абсолютно серьезно. Между прочим, таких идей у него не возникало даже в молодости.
       Далее, он пишет целых пять (!) писем Николаю II, два после начала войны, но до своего отъезда на дальний Восток и еще три с театра военных действий. В них помимо прямого предложения назначить главнокомандующим армии генерала Куропаткина, высказывалось множество ценных мыслей и предложений по поводу ведения боевых действий в тех краях. Василий Васильевич рекомендовал:
·        Активизировать наступление русских войск  против японских сил на суше;
·        По возможности сохранять коммуникации, особенно мосты на крупных реках;
·        Использовать в качестве альтернативной транспортной магистрали реку Амур, поскольку Транссибирская магистраль перегружена;
·        Усилить вооружение береговых батарей гавани Порт-Артура;
·        В целом сосредоточиться на укреплении русской обороны на Дальнем Востоке.
      Весьма разумные и выполнимые с практической точки зрения советы. Но ведь раньше Верещагин ничего подобного не делал. Он видел проблемы и недостатки военной организации и во время Туркестанской кампании, и в период войны на Балканах, но никогда прежде не пытался давать советы царю или кому бы то ни было, как вести военные действия. Обычно биографы художника объясняют этот поступок Верещагина тем, что именно так он видел свой гражданский долг и пытался предотвратить масштабные военные потери. Возможно, но почему только сейчас?
        Итак, Василий Васильевич бросил все: семью с долгами, неоконченную работу по завершанию "Японской серии", прочие личные и общественные обязательства и фактически на свой страх и риск собрался в очередную военную экспедицию. Перед отъездом он составил духовное завещание, написал письмо своему московскому другу В.А.Киркору с просьбой в случае необходимости оказать помощь Лидии Васильевне, и ненадолго съездил в Петербург, чтобы подготовить к открытию еще одну выставку, которую он организовывал совместно с другими художниками. Жена даже не пыталась его отоваривать, зная, что это бесполезно, однако, судя по всему держалась буквально из последних сил.
        Или же, если принять версию о том что Василий Верещагин все-таки состоял на тайной военной службе в качестве агента, получается, что ему было необходимо ехать на Дальний Восток и отказаться от этой поездки он не мог в принципе. Причем он должен был иметь стопроцентную свободу действий и передвижений, и потому отказался от весьма заманчивого предложения от «Новостей и биржевой газеты», сотрудничество с которой все-таки наложило бы на художника определенные обязательства. Потому и жена не пыталась его отговаривать от поездки, вероятно ей сразу было сказано, что это не зависит даже от самого Верещагина, и тем более от ее просьб и расстроенных нервов.
         Сын художника. Вася, которому тогда было двенадцать лет, очень хорошо запомнил день отъезда отца:
       «…Рано утром 28 февраля отец встал, напился чаю, позавтракал, простился с каждым из служащих в усадьбе, а потом прощался с матерью. Меня и сестер подняли ранее обычного и еще до завтрака, перед восемью часами позвали к отцу в мастерскую. Матери там не было. Она была в таком ужасном душевном состоянии, что уже не владела своими нервами и осталась в своей комнате. Отец встретил нас у дверей, поздоровался и молча прошел с нами к широкому плюшевому креслу, в котором отдыхал во время краткого перерыва в работе. Он сел, а мы, как всегда, прилепились к нему: я и средняя сестра сели по обеим сторонам на мягкие ручки кресла, а младшая – на колени. Отец был, по-видимому, крайне взволнован т только молча прижимал нас к себе и нежно гладил по голове. Его волнение передалось нам. Мы также молчали, крепко прижимаясь к нему. Через минуту молчания он начал говорить тихим голосом… что уезжает надолго, что не знает, когда вернется, и просил, чтобы мы любили и слушались маму, любили друг друга, не ссорились, хорошо учились, были бы честными и всегда говорили только правду. Потом отец крепко обнял и поцеловал каждого из нас, встал, отвел нас в столовую и, сказав, чтобы мы пили свой чай, вышел в переднюю, быстро оделся, и мы слышали, как хлопнула дверь парадного входа…»
        Конечно, эти воспоминания записывались гораздо позднее, когда сын художника уже знал, что его отец не вернется из этой поездки, но все-таки складывается ощущение, что этот отъезд Василия Верещагина был обставлен гораздо более торжественно, нежели чем обычно. Похоже, что все в доме чувствовали, что это не просто обычное прощание перед очередным путешествием хозяина дома. И еще: когда представляешь себе эту сцену, создается впечатление некоей театральности происходящего, как будто Василий Васильевич специально организовал сцену своего прощания с детьми так, чтобы они запомнили ее на всю жизнь во всех деталях. Словно он сам знал заранее, что больше детей не увидит.
        На этом прощание не закончилось. Несколько минут спустя Василий Васильевич вернулся в дом, открыл дверь в столовую и постоял молча на пороге: «…Лицо его выражало волнение, на глазах стояли слезы. Продолжалось это короткое мгновение, после которого Верещагин резко повернулся и вышел. Это были последние секунды, в течение которых дети видели своего отца…»
        Жене Василий Васильевич запретил провожать его на вокзал, поэтому к поезду он прибыл один. Это был спецэшелон, с которым во Владивосток отправлялись дальневосточный наместник Алексеев и двое великих князей, кузены Николая II, Кирилл и Борис Владимировичи. Из Омска Верещагин писал жене:
          «Поезд идет тихо, но без приключений. Везут много солдат и снарядов. Говорят, на месте есть уже 100000 войска, а если дадут передохнуть еще, то будет и 200000. Боюсь, что потом будет перерыв из-за весенней воды и размыва от дождей…»
         Во Владивостоке Верещагина радостно приветствовал его старый знакомый, теперь уже вице-адмирал Степан Макаров, с которым он вместе воевал еще на русско-турецкой войне. Именно Макаров тогда разработал план борьбы с турецкими кораблями с помощью миноносных катеров, на одном из которых Василий был ранен.
        Во время краткого пребывания во Владивостоке Верещагин часто бывал у Макарова, рассказывал о Японии, быте и нравах страны, обсуждал военную стратегию и придворные интриги. На встречах присутствовали и другие художники, также прикомандированные к армии, и ожидавшие отправки в Порт-Артур – Иван Владимиров, который позднее оставил воспоминания о своих встречах с Верещагиным во время русско-японской войны, и Евгений Столица, запечатлевший Василия Васильевича и Степана Осиповича за беседой в адмиральской каюте.
        Верещагин неоднократно выезжал в Порт-Артур, по приглашению Макарова посещал боевые корабли и даже участвовал в боевых операциях. Он делал много набросков моряков, прибрежных пейзажей, кораблей, а однажды даже запечатлел проход японской эскадры на горизонте.
        Верещагину был предоставлен специальный железнодорожный вагон, который мог быть прицеплен к любому поезду. В нем художник жил и работал, в нем же постоянно переезжал из Владивостока  в Порт-Артур, в Мукден, в Лаоян, в расположение русских войск в Южной Манчжурии, в общем, каждый раз он направлялся именно туда, где начинались боевые действия.

Продолжение следует…
 

ЗАНИМАТЕЛЬНОЕ ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ: ЛИЧНОСТИ

БЕЗУМИЕ ВАСИЛИЯ ВЕРЕЩАГИНА

Часть 26. Япония-2


        Первое, что приятно удивило Верещагина в Японии, это были таможенники, которые не стали досконально досматривать его немалый багаж (несколько чемоданов и огромный ящик с мольбертом, красами и прочими принадлежностями для рисования), в отличие от таможенников Манилы, которые копались в его вещах несколько часов.
        На железнодорожной станции Василий Васильевич, наконец-то распрощался со своим новозеландским протеже. Стюарт отправлялся в Иокогаму, а Верещагин сел на поезд, который шел через Киото в Токио. Он собирался посетить город Никко, где проводил лето с семьей его старый знакомый, посланник Р.Р.Розен, с которым художник подружился еще во время первой поездки в США.
        Японские железнодорожные вагоны после роскошных пульмановских в Америке неприятно поразили Верещагина. Во-первых они были узкими и очень небольшими, в помещениях для умывания европейцу было невозможно даже повернуться. В вагонах первого класса не было купе и мягких диванов, для пассажиров предназначались три узкие лавки (две продольные и одна поперечная), покрытые ковром. Сидеть на них было ужасно неудобно. В тому же в вагонах было грязно и накурено, а местные жители отличались такой простотой нравов, которая шокировала даже такого бывалого путешественника, как Верещагин.
        Василий описывал в путевых заметках, как один из пассажиров, нисколько не стесняясь, разделся практически догола и начал вытираться полотенцем, затем в таком же полном неглиже уселся читать газету. А ведь в вагоне ехали и дамы.
      Когда Верещагин добрался до городка Никко, оказалось, что с Розеном он разминулся, тот только что отбыл в свою резиденцию в Токио. Художник все-таки решил немного задержаться в этом городе, знаменитом своими древними храмами и живописными пейзажами. С трудом отбившись от служащего из самого дорогого местного отеля, который, не спрашивая разрешения у Василия, по-хозяйски загрузил его вещи в свою повозку, Верещагин нашел недорогую гостиницу «Никко» и переночевал там. Впоследствии он писал об этой истории:
        «…Деловые люди Японии, сказать мимоходом, быстро проникаются американской бесцеремонностью, чтобы не сказать нахальством, и с ними в этом отношении нужно быть постоянно в стороже, иначе личность, вроде упомянутого мною гида, поместит вас против воли в самую дорогую гостиницу, заставит купить совершенно ненужную вещь, потребует плату свыше договоренной и т.п. …»
        Знаменитые храмы Верещагин отправился осматривать на следующий день в сопровождении гида из своей гостиницы.    Город ему очень понравился:
        «…Благоустройство дорог, чистота зданий по сторонам их, замечательные. Во всем виден уход, надзор и порядок. По дороге мне указали, что за характерными черными воротами жилье императорских принцесс, обычно проводивших здесь лето. Самих не было видно, лишь крыши, украшенные резьбой, и кое-где позолота, указывали на то, что дома незаурядные…
        …Все храмы построены из дерева, чудесно украшены резьбой, краской и позолотой. Много белой краски на колоннах и в фонах, немало и черного цвета, особенно там, где работано лаком, как известно, играющим в Японии большую роль в поделках и постройках, доведенных до высокой степени совершенства.
        …Японские постройки в общем не производят впечатления, по крайней мере на наш взгляд, воспитанный образцами греческой и римской архитектуры, полными величественной простотой и в этом совершенно отличными от заваленных украшениями образцов китайско-японской архитектуры; зато отдельные части… замечательно хороши…»
        Больше всего Верещагин восхищался изображениями зверей и птиц, называя их «просто маленькими шедеврами, верными природе изображения»:
        «… Трудно передать наивную прелесть этих изображений и техническое исполнение их – многое может быть принято за окаменелую натуру… Рисунок этих птиц, их позы, выражения, робко шаловливые у птенцов, заботливые у самок и боевые у самцов, так подмечены и переданы, как это мог сделать только большой художник. В Европе такой мастер, несомненно, заслужил бы не только большую славу, но и большие деньги, а здесь, вероятно, он был вознагражден грошами…»
        В одном из писем художник процитировал известную японскую поговорку: «Кто не видел Никко, тот не может сказать, что он знает прекрасное», и добавил:
        «…Пословица эта в значительной степени справедлива, потому что весь Никко прекрасен, но его прекрасное трудно передать словами, так как оно состоит не только из красоты линий и гармонии красок храмов, но и из возвышающей эти прелести обстановки, из громадных криптомерий, гор, бурных, шумных потоков, громадных, крытых зеленым мхом камней и т.п. Нужно видеть все это вместе, т.е. не только любоваться филигранной отделкой зданий, но и прислушиваться к шуму деревьев, грохоту водопадов; нужно видеть массы нарядного любознательного народа…»
        Чтобы получить разрешение писать местные храмы, Верещагин обратился к одному из старейших священнослужителей главного местного храма. Ему ответили:
        «Вы можете писать сколько угодно снаружи, но внутри строго запрещается делать какие-либо снимки».
      Впрочем, с помощью тонких намеков ему дали понять, что с помощью солидного вознаграждения или рекомендации влиятельных лиц, запрет может быть легко снят. Лишних денег у художника, разумеется, не было, так что ему пришлось возвращаться в Токио и просить помощи у Розена.
        Розен принял Верещагина с распростертым объятьями и обещал похлопотать за него. У Розена был высокопоставленный знакомый при императорском дворе, обер-церемониймейстер, барон Санномия. Он был женат на англичанке и стремился насаждать в своей стране традиции и обычаи европейцев. Между прочим, сразу по прибытии в Японию, Верещагин заметил, что многие мужчины в стране уже носят европейское платье, а вот большинство женщин еще одеты в традиционные костюмы.
        Санномия, которому Верещагина представили как мировую знаменитость, согласился отправить в Никко своего чиновника с рекомендательным письмом ко всем главным священнослужителям округи. Этот же человек должен был сопровождать художника во время его походов по храмам. Верещагин предположил, что его спутник призван совмещать роли гида и соглядатая.
      Пока для Верещагина готовили рекомендательное письмо и подбирали человека для сопровождения, художник знакомился с достопримечательностями Токио. Он с удовольствием гулял по узким извилистым улочкам старого квартала, покупал на рынках всевозможные старинные вещи для новой коллекции: лаковые изделия, нэцке, веера, вазы и статуэтки, кимоно. Художника восхищали парчовые пояса на женских нарядах. Однажды он даже пришел в лавку, где торговали тканями и попросил развернуть несколько кусков парчи для поясов. Тут же его обступили бывшие в магазине женщины, которые выражали свое восхищение товаром интернационально понятными жестами:
        «…Трудно передать прелесть этого товара в том случае, когда он произведен хорошими мастерами, преимущественно старыми, и оригинален, т.е. не подделан…»
        Через несколько дней Верещагин смог вернуться в Никко, о чем написал жене:
        «…Я начал уже немного работать (здешние храмы очень интересны) и думаю, что кое-что напишу. Живу в самой романтической обстановке, в маленьком домике не то лесника, не то садовода, близ самих храмов. Кругом водопады, потоки и лес. Криптомерии, те самые, что не принялись в Сухуми у моря, здесь достигают 20 саженей в высоту и полторы сажени в диаметре…»
        Верещагину разрешили работать, когда в храмах не было посетителей, поэтому он писал или рано утром, или поздно вечером. Иногда работу прерывал дождь, а еще очень мешали любопытствующие зеваки, которые собирались вокруг художника, если он не успевал уйти до наплыва паломников. Потом он нашел один храм, в котором бывало мало посетителей, и смог работать там и днем.
      Время от времени Верещагин совершал небольшие путешествия по стране, а однажды даже получил разрешение (неожиданно для себя), посетить одну их японских верфей, где строились военные корабли.
        Художник пробыл в стране всего три месяца до осени 1903 года, когда пароходная компания в связи с нестабильностью международной ситуации, объявила последний рейс на Владивосток. Если бы Верещагин остался в Японии, он мог бы оказаться на положении интернированного, поэтому он поспешил на пароход, оставив часть работы незаконченной. Впрочем, из Японии он вывез приличное количество этюдов, набросков и даже две начатые полноценные картины «Прогулка в лодке. Япония» и «На прогулке. Японка на мостике», которые он закончил уже в Москве.
Впрочем, попав во Владивосток, Верещагин решил немного продлить свое путешествие, не стал садиться на прямой поезд до Москвы, а вместо этого взял билет на русский пароход, и отправился в Россию морским путем, через хорошо знакомые места – Сингапур, Суэц и Босфор.
      Так что в Москве он оказался только в конце ноября 1903 года. Зато опять успел к Рождеству.

Продолжение следует…

ЗАНИМАТЕЛЬНОЕ ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ: ЛИЧНОСТИ

БЕЗУМИЕ ВАСИЛИЯ ВЕРЕЩАГИНА

Часть 22. Филиппины-2

        Пароход «Чинг-Мей» вышел в Южно-Китайское море и направился в сторону острова Борнео, а затем вдоль  его северного побережья. Достигнув небольшого островка Лабуан, корабль сделал остановку в порту одноименного городка. Капитан собирался пополнить там запасы угля и сразу же отправиться дальше. Но стоянка затянулась.
        Как оказалось, путешественникам не повезло, поскольку китайцы, составлявшие в Лабуане основную часть трудящегося населения, как раз в это время праздновали свой китайский Новый год, и потому отказались работать. Видимо погрузка угля в трюмы парохода даже за двойную плату могла здорово рассердить их китайских богов. А потому до окончания праздника пассажиры были вынуждены  пребывать в Лабуане.
        Верещагин воспользовался местным телеграфом, чтобы отправить телеграмму жене в Москву, а потом принял приглашение капитана и его помощника съездить в гости к их приятелю, англичанину, который более тридцати лет жил на соседнем небольшом островке и занимался разведением кокосовых пальм. Местные считали его «раджой», хотя на самом деле он был всего лишь плантатором.
        Верещагину понравилось плавание на лодке, и остров, плотно засаженный пальмами и мускатными деревьями, показался завораживающе экзотичным. Хозяин был рад принять у себя гостей, а услышав имя Василия Верещагина, радостно сообщил, что знает, что это – известный художник и даже читал о нем статью в журнале.
       «Раджа» познакомил гостей со своей молодой женой, красоткой из местных, спел им застольную ирландскую песню, попросил всех расписаться в гостевой книге и налил щедрую порцию виски. Верещагин был очарован. Вот только угощение, состоявшее целиком из кокосовых орехов, разочаровало художника. Маслянистый кокосовый сок показался Василию омерзительным на вкус, возможно с непривычки.
      По возвращении путешественников с острова выяснилось, что китайский Новый год, наконец-то завершился традиционными фейерверками, китайцы, потратившие на его празднование все деньги, охотно занялись погрузкой угля в трюм парохода, и через несколько часов судно взяло курс на Манилу.
        К тому времени Верещагин скорректировал свои планы. Судя по всему дела требовали его присутствия в России по крайней мере к концу апреля, так что он был вынужден в этот отказаться и от поездки на Кубу, и от путешествия в Китай и Японию, а также сократить свое пребывание на Филиппинах.
        Известно, что 6 апреля он отправил своему другу А.В.Жиркевичу письмо из Москвы с кратким упоминанием о своем пребывании в Маниле:
        «… Я воротился из Манилы, сделавши там путевые этюды из малой войны guerilla – между американцами и филиппинцами…»
        Поскольку путь из Манилы до Одессы занимал примерно двадцать дней, можно предположить, что художник жил на Филиппинах приблизительно два месяца, с середины января до середины марта 1901 года.
         Первым, что поразило Верещагина в Маниле, была жара, одновременно влажная и удушающая. Для человека, рожденного на севере России переносить ее, конечно же, было очень сложно. Следующим, что бросалось в глаза, были американские флаги, знак присутствия США в этом регионе. Звездно-полосатые флаги развивались абсолютно везде, на всех более-менее значимых зданиях города. В городе было неспокойно: по улицам маршировали американские военные, оккупационные власти периодически устраивали облавы на местных партизан, партизаны же устраивали акции устрашения. Взрывы и локальные нападения на американские казармы.
      Верещагин же с энтузиазмом взялся за дело и начал с удвоенной энергией, невзирая на жару, писать этюды к своей новой задуманной серии.
        Он выезжал и за пределы города, чтобы увидеть и запечатлеть местную дикую природу, бывал он и на острове Лусон, отличающимся большим разнообразием ландшафтов от горных хребтов, поросших лесами, до возделанных крестьянами речных долин с плодородной почвой.
         Позднее сын художника писал, что «…отец места сражений, беседовал с участниками боев. Как всегда он сделал много набросков местности, зарисовок типов местного населения, американских солдат и т.п. Все это должно было послужить вспомогательным материалом для дальнейших картин. Одновременно он знакомился с американской армией и при этом не только делал зарисовки, но и привез домой образцы обмундирования, оружия и снаряжения…»
        То есть как и всегда в путешествии, Василий Верещагин начал собирать очередную коллекцию диковинок. Более того, он привез в Москву еще и форменное платье медсестры из американского военного госпиталя, а также настоящую госпитальную койку. Все это было совершенно необходимо для того, чтобы завершить в своей мастерской Москве так называемую «Госпитальную серию». Также для создания максимально вдоновляющец атмосферы, Верещагин установил в мастерской чучело лошади с седлом, переметными сумами и карабином. Он работал над серией в летней мастерской, причем исключительно в солнечные дни.
         «Госпитальная серия» состоит всего из пяти картин, которые рассказывают печальную историю американского солдата, раненого во время военного  конфликта на Филиппинах, а впоследствии умершего в госпитале. Полотна последовательно выстраиваются в своеобразную живописную повесть, почти что комикс, только без подписей (да они в сущности и не нужны):
1.     «Раненый» - всадник с окровавленной повязкой на голове смотрит вдаль, мужественно стараясь не замечать боли;
2.     «В госпитале» - товарищи на носилках приносят героя в госпиталь, его встречает медсестра, на заднем плане два врача со скорбными лицами. Солдаты смотрят на медсестру вопросительно, но по ее печальному виду и по выражению лиц врачей зритель понимает, что шансов выжить у раненого нет;
3.     «Письмо на родину» («Письмо матери») – собравшись с последними силами, умирающий солдат диктует медсестре слова прощания с близкими;
4.      «Письмо прервано» - диктовка остановилась, раненый потерял сознание, встревоженная медсестра проверяет его пульс;
5.     «Письмо осталось неоконченным» - солдат умер, несмотря на все усилия медсестры и, вероятно. Врачей, которые постарались сделать для него все возможное.

         Общий светлый колорит и аскетичный фон «Госпитальной серии» выглядит нейтральным, не отвлекая зрителя от главного – трагической истории молодого американского солдата, и будничного подвига госпитальной медсестры, очевидно переживающей смерть каждого своего подопечного как личное горе.
         Между прочим, для образа медсестры художнику позировала его любимая жена Лидия Васильевна (как мы помним, свою первую супругу Елизавету Кондратьевну Верещагин не запечатлел ни на одной картине). Моделью для образа солдата послужил постоянный помощник художника, Василий Платонович.

          Биографы Василия Верещагина обычно старались подчеркнуть его симпатии к филиппинским партизанам и его положительное отношение к их герилье против американцев, но тем не менее "Госпитальная серия", самая эмоциональная во всем творчестве художника, посвящена трагедии имеенно американского солдата.
         В целом, Верещагин остался не очень доволен своим последним путешествием. Свой грандиозный план он не выполнил, а ему так хотелось попасть еще хотя бы в Китай. Но он был уже не так молод как прежде (59 лет), и его болячки обострились от тяжелого тропического климата:
        «…Ехать в Китай значило употребить еще месяца три времени, которых у меня не было. Впрочем, Китай не ушел и не скоро еще уйдет. Уж и жарко же в тропиках – когда был молод, меньше чувствовал муку от этой убийственной температуры – что-то трудно передаваемое!»
        Но и сидеть дома в кругу семьи Василий Верещагин совершенно не собирался, его манили новые, еще неизведанные земли и новые далекие путешествия…

Продолжение следует…

ЗАНИМАТЕЛЬНОЕ ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ: ЛИЧНОСТИ

БЕЗУМИЕ ВАСИЛИЯ ВЕРЕЩАГИНА

Часть 21. Филиппины-1

       Василий Верещагин всегда очень внимательно следил за тем, что происходит в мире, даже в самых отдалённых краях. Он постоянно думал о том, куда бы еще съездить, в какие недоступные и неизведанные края. И вот когда в самом начале 1900-х годов у него, наконец, появились деньги после продажи серии «1812 год» и коллекции русских раритетов Николаю II, он обратил свой взор в абсолютно экзотическую для русского человека сторону – на Филиппины.
        В 1898 году случился военный конфликт между США и Испанией. В то время в двух крупных испанских колониях, на Кубе и на Филиппинах началось национально-освободительное движение. В ситуацию вмешалась Америка (как это для нее типично) и потребовала от Испании признать независимость Кубы и вывести с острова свои войска.  Испания отказалась, и Штаты начали против нее военную компанию в бассейне Карибского моря, а заодно и в районе Филиппинских островов.
Конфликт длился недолго, более мощные военно-морские силы США уничтожили испанский флот, а их десантные войска высадились в испанских колониальных владениях. Итогом кампании было подписание договора 10 декабря 1898 года в Париже по которому США приобретали прежние испанские колониальные владения – Кубу, Филиппины, Пуэрто-Рико и до кучи еще несколько мелких островов в Тихом океане.
        Верещагин с каким-то романтическим интересом следил за сообщениями об этой локальной войне, и принял радикальное решение отправиться за новой порцией впечатлений и творческим вдохновением на Филиппины. Заодно он решил побывать в еще нескольких странах, куда ему прежде не доводилось заезжать. Ему очень хотелось побывать в Китае и Японии, на острове Цейлон, а заодно заехать на Кубу. Путешествие предполагалось долгим и сложным, так что семью он брать с собой не стал (младшей дочери Верещагина Лидии едва исполнился год к тому времени).
        Василий Васильевич отправился в путешествие 2 января 1901 года из Одессы на большом океанском пароходе «Саратов», который направлялся на Дальний Восток. В числе пассажиров были и солдаты, которые отправлялись служить в Порт-Артур.
        Поначалу путешествие было довольно неприятным, зима в России в тот год выдалась суровой, черное море затянули льдины, и мощный пароход пробивался сквозь них словно настоящий ледокол. Только когда судно миновало Босфор и вышло в Мраморное море, погода стала более комфортной.
        В ожидании прохода через Суэцкий канал «Саратов» некоторое время стоял в Порт-Саиде, и Верещагин вместе с остальными пассажирами получил возможность ступить на африканскую землю, пройтись по местным лавкам и рынкам, поглазеть на разные экзотические диковинки.
        Василий, как всегда стесненный в средствах, покупать ничего не стал. Вместо этого он просто прогулялся по городу, отметив странный местный контраст: египтяне ликовали по поводу празднования курбан-байрама, а англичане, которых в городе было очень много, пребывали в трауре из-за ожидавшейся кончины королевы Виктории.
Поскольку среди пассажиров корабля было много офицеров, служивших на Дальнем Востоке, Верещагин постарался максимально подробно расспросить их о ситуации в Китае, куда он тоже собирался заехать, и где как раз незадолго до этого случилось восстание ихэтуаней (более известно как Боксерское восстание).
        Выйдя в Красное море, капитан «Саратова» направил корабль в Перим, не самый популярный пункт среди путешественников, которые надеялись побывать в более интересном для них Адене. Причина этого была проста: на Красном море царила безумная жара, и к тому же фарватер считался не безопасным. Ближе к Периму стало немного прохладнее, так что Верещагин записал в дневнике:
        «…стало возможным ходить и заниматься, не обливаясь потом…»
Перим, расположенный на небольшом одноименном островке в Баб-эль-Мандебском проливе, показался художнику исключительно скучным и даже жалким местом как с точки зрения пейзажа, так и жизни в целом. Познакомившись с неким англичанином, который прожил в Периме двенадцать лет, Верещагин поразился, что тот за это время не спился и не сошел с ума.
После Перима «Саратов» вышел в Индийский океан и направился к Цейлону. В Коломбо корабль пришел в ночь с 23 на 24 января, и стоянка продолжалась несколько дней. Вот здесь Верещагину очень понравилось.           Он был в восторге от широких улиц, обсаженных пальмами и банановыми деревьями, от зеленых бабочек, которые прятались среди кустов и листвы деревьев, от бесконечных чайных плантаций. Вместе с другими пассажирами художник посетил местный музей, полюбовался местной флорой и фауной, представленной там, сравнил произведения народных промыслов с тем, что в свое время он видел в Индии и пришел к выводу, что они практически неразличимы, и под конец раскритиковал местную священную реликвию – зуб Будды. Верещагин утверждал, что для человека он слишком велик, и скорее всего принадлежал какому-то животному.
        Путь из Коломбо в Малаккский пролив был гораздо более приятным. Удушающая жара смягчилась, океан был спокойным, и на его поверхности время от времени появлялись кашалоты, пускавшие фонтанчики воды. Но при приближении к экватору жара опять усилилась, а океанская вода из голубой превратилась в темно-зеленую. Корабль прошел вдоль берегов Суматры и сделал очередную остановку в Сингапуре.
        Там Верещагин собирался пересесть на другой корабль, который шел бы в Манилу, поскольку путь «Саратова» лежал дальше на Нагасаки и Порт-Артур. Василий остановился  в лучшей гостинице города «Раффлз-отеле», и первым делом выяснил, что ближайший рейс в Манилу будет через три дня. Туда как раз шло немецкое торгово-пассажирское судно «Чинг-Мей» компании «Бен-Мейер».
        Василий немедленно заказал билет и отправился в американское консульство, оформлять себе визу. К удивлению художника обязанности консула выполнял местный дантист, который прежде чем поставить в паспорт Верещагина соответствующий штамп, потребовал от него во-первых предоставить справку об отсутствии нежелательных болезней (оформляется у ближайшего врача за минимальную плату) и, во-вторых, заполнить анкету из двадцати вопросов,  довольно странных по мнению художника:
·        Заплатил ли сам за свой проезд, или оный был оплачен другим лицом или компанией, обществом, муниципалитетом, , правительством (спрашивается, какая разница, кто заплатил за билет твой двоюродный дедушка или твой начальник)?
·        Есть ли деньги, и если есть, то больше ли 30 долларов; если же меньше, то сколько именно (29 или 31 доллар – кардинальная разница, еще спросите откуда они взялись, эти 30 долларов)?
·        Не к родственникам ли едете, если да, то к кому именно, их имя и адрес (а какое ваше собачье дело)?
·        Не сидел ли в тюрьме или работном доме, не пользовался ли благотворительной помощью (если смог достать 30 долларов, то какая разница, где и по какой статье сидел)?
Остальные вопросы были в том же духе, так что Василий весь взмок, пока заполнил анкету целиком. Позднее он писал, что никогда так не уставал, исполняя в общем-то пустые формальности. Но зато визу ему дали, и вдобавок он получил целых два свободных дня, чтобы осмотреть все самое интересное в Сингапуре.
        Сингапур Верещагину очень понравился:
        «…красивый город, обстроенный  порядочными зданиями на многих улицах, а главное, с чудной растительностью, все украшающей, всему придающей сказочно интересный вид. Все эти пальмы всевозможных сортов, в больном чахоточном виде пленяющие нас в наших европейских оранжереях, тут буквально блещут красотой форм и красок. Зелень поразительно сильна и ярка – невидевшему трудно поверить…»
        С большим любопытством художник бродил по китайским кварталам, его очень интересовали тамошние жители, ведь позднее он собирался посетить и Китай. Верещагина более всего поразило феноменальное трудолюбие китайцев:
        «…Никаких передышек, никаких праздников на неделе у них не существует; китайцы работают круглый год, за исключением периода в пятнадцать дней, справляемого вслед за Новым годом…»
        Художник посетил и ботанический сад Сингапура, «красоту растительности которого трудно себе представить…»
Вдоволь нагулявшись по городу, Василий Верещагин, наконец, загрузился на пароход «Чинг-Мей», который отправился в рейс на Манилу.

Продолжение следует…

ЗАНИМАТЕЛЬНОЕ ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ: ЛИЧНОСТИ

БЕЗУМИЕ ВАСИЛИЯ ВЕРЕЩАГИНА

Часть 18. Россия: Русский Север-1


         Верещагин сам был родом с Вологодчины, и поэтому вполне логично, что в зрелом возрасте его потянуло в места, где прошло его детство. И на одном месте при всей его любви к своей молодой жене, дочке и новорожденному сыну, он усидеть по-прежнему не мог. Совершив несколько кратких вылазок в Вологодскую губернию в 1893 году, в начале лета следующего, 1894 года он решил совершить уже семейное путешествие по Северной Двине.
         В своих путевых очерках, изданных год спустя, он писал:
         «Мне давно хотелось ознакомиться с деревянными церквами на севере, из года в год бесцеремонно разрушаемыми; чтобы осмотреть те, к которым не нужно трястись по проселкам на телеге, я  решил построить себе барку и на ней спуститься до Архангельска…»
         Но похоже, что причиной, по которой он предпочел отправиться в путешествие по России, а не уехать в более далекие и экзотические края, был очередной финансовый кризис. Деньги, полученные после серии американских выставок и аукциона, по большей части ушли на строительство и обустройство дома, заказов Верещагин не брал из принципа, продажи картин случались редко и бессистемно. А вот на небольшой тур по Северной Двине при условии жесткой экономии вполне хватало.
         К путешествию Верещагин подготовился основательно, постарался обеспечить семье максимально возможный комфорт, все таки они с женой решили взять с собой и трехлетнюю Лидочку (младшего сына Васю, которому едва исполнился год оставили в Москве с нянькой у родственников). Он выехал в Сольвычегодск первым, разыскал там некоего Зотия Ивановича Фофанова, который был доверенным лицом одного из купеческих торговых домов Архангельска. Фофанова художнику порекомендовали знакомые, которые уверили Василия, что он – человек надежный и много за свои услуги не берет.
        Через Фофанова, у которого были обширные связи по всему региону, была заказана баржа-яхта с жилой комнатой и кухней. Комнату оборудовали максимально уютно: кровати с пологами, стены, обитые плотной материей, многочисленные шкафчики и полочки и даже окна, затянутые противомоскитной сеткой. Для кухни закупили достаточное количество припасов (мука, картофель, квашеная капуста, сухари, крупы), причем Фофанов помог Верещагину найти продукты наилучшего качества и по минимальным ценам. Также по его рекомендации был нанят и экипаж: слуга и повар Андрей, рулевой Гаврила Большой и матрос Гаврила Меньшой. Андрей был человеком старательным и расторопным, а вот оба Гаврилы несмотря на изрядный опыт по части речных плаваний отличались изрядной ленцой, и темпераментный Василий Васильевич периодически срывался на крик, пытаясь их торопить и подгонять.
         Когда все было готово, Василий вызвал из Москвы жену с дочерью, и 25 мая 1894 года яхта-баржа торжественно подняла паруса и отплыла из Сольвычегодска по Вычегде по направлению к деревне Котлас, возле которой Вычегда впадала в Северную Двину. Далее по Двине путешественники направились в сторону Архангельска и устья реки.
         Когда была такая возможность, Верещагин высаживался на берег или на небольшие островки, рыбачил, охотился или же просто покупал улов у рыбаков. Однажды он даже ввязался в дискуссию с местными по поводу качества стерляди. Рыбаки уверяли, что самая лучшая стерлядка их, двинская, мягкая, нежная и вкусная. Верещагин стоял за честь родной шекснинской стерляди, водившейся рядом с его родным Череповцом:
        «- Уж наша стерлядь известная, первая. Где шекснинской до двинской, - уверял один из рыбаков.
         - Нет, шекснинская лучше, - упорствовал художник.
         - Да хоть в Петербурге спросите…»
         Цены на рыбу и на все остальное скрупулёзно зафиксированы в дневниках художника: три стерлядки шли за полтора рубля, свежая семга за тридцать пять, тридцать и даже двадцать копеек, если улов был большой. Курица в тех краях стоила гривенник, а кувшин молока – серебряный пятак.
         Яхта-баржа медленно и не без приключений шла по Двине. Иногда идти под парусом мешал встречный ветер, иногда приходилось пережидать, когда пройдут плоты или большие баржи, поскольку судно Верещагина было слишком неповоротливым для резких маневров.
         Все эти остановки художник использовал, чтобы общаться  с местными жителями, изучать окрестные деревянные церкви, и, разумеется, зарисовывать все, что казалось ему  интересным и ценным. Верещагину очень нравилась деревянная резьба, украшавшая старинные храмы, простые тябловые иконостасы безо всякой мишуры и вычурного декора:
          «…Глаз меньше устает на таком иконостасе, чем на теперешних, сверху донизу разукрашенных и раззолоченных…»
          Местные священники жаловались художнику на то, что их земляки по-прежнему склонны к расколу, и зачастую достигнув зрелого возраста в 40-50 лет откровенно покидают лоно православной церкви и уходят молиться в вои тайные раскольничьи скиты. Но эти духовные проблемы волновали Верещагина гораздо меньше, чем то, что власти равнодушно относятся к разрушению старинных деревянных церквей, многие из которых можно было бы считать истинными памятниками допетровской Руси. Еще одна проблема (актуальная и в наше время) – «черные лесорубы», то есть бесконтрольная вырубка леса по берегам северных рек и перепродажа его за границу. Об этом Василий Васильевич даже написал письмо в «Новости и биржевую газету», которое, впрочем, осталось незамеченным властями.
           И Лидия Васильевна нашла на русском Севере кое-что любопытное и полезное для себя. Она очень заинтересовалась старинными песнями, бытовавшими в этом регионе. Поэтому на баржу во время каждой остановки приглашали певцов. Лидия Васильевна позднее писала, что «напевы оказались интересными, меланхоличными и, вероятно, старыми, но слова звучали явно по-современному». Часто компании певцов, выступавшие на барже, возвращались домой слегка (или даже не слегка) подвыпившими после угощения гостеприимных хозяев, и тогда их голоса, иногда действительно сильные и хорошо поставленные, разносились далеко над рекой.
         Лидия Васильевна записывала ноты и тексты, а Верещагин пришел к выводу, что песни русского Севера очень похожи на песни Центральной Индии, которые он в свое время слышал во время своих индийских путешествий.
        Иногда во время путешествия возникали по-настоящему опасные ситуации. Однажды, когда баржа только вышла из Пермогорья, сильный ветер начал прибивать ее к берегу, и туда же прибивало и два плота, которые шли рядом. Плоты прижимали баржу к крутому берегу и возникла реальная опасность столкновения. Баржа Верещагина шла на шестах, когда плотогоны начали кричать: «Задавим вас, задавим!»
          Люди с плотов бросились в лодки, перерезая барже дорогу и зачаливая на берегу канаты. Но весь экипаж баржи, включая и рулевого Гаврилу Большого, который вовремя проснулся, проявил необычайную энергию, налег на шесты и успел проскочить раньше плотов. Ситуация благополучно разрешилась.

Продолжение следует…